Из ада с любовью - Эрих Келлер

– Скажите, а вы по-нашему совсем не понимаете?

Тони изобразил глупую улыбку – он приехал к морю совершенствовать английский язык, якобы во главе группы бенгальских подростков. Ради него в состав группы вошли трое детей колониальных чиновников, к их речи ему и надлежало прислушиваться. Перед этим он две недели привыкал к солнцу – и все равно мало походил на жителя Калькутты: слишком белая кожа на лице облезала и облезала, а потому имела забавный пятнистый вид, будто он плохо стер с лица налет серовато-коричневой пыли. Впрочем, там, среди своих, разоблачения можно было не опасаться.

Она была милой, эта девушка… Не в смысле «красивой», а светлой, как язычок пламени. И вся жизнь на море, у склона могучей горы, была яркой и чистой, имеющей ясные цели и светлые помыслы, полной детских голосов и счастливого смеха. Тем страшней после этого было увидеть Калькутту, с нищетой, грязью и болезнями бедных кварталов, с вонью гниющих трупов, слегка обжаренных на погребальных кострах и пущенных в теплую, как бульон, воду мутной реки; с влажной жарой на улицах, пропитанных черным выхлопом дешевых паромобилей и толпами, тонущими в этом выхлопе; с неуклюжими картонными авиетками, приводимыми в движение мускульной силой рикш; с грудами мусора и бездомными, целыми семьями живущими под окнами домов-муравейников, сколь высоких, столь и нескладных; с едой, над которой вьются тучи жирных мух, с тощими полуголыми детьми-попрошайками… Да, жизнь уличного мальчишки морозными зимами покажется не в пример страшней – но, будучи подростком, Тони принимал ее как должное и не ужасался своему положению. И продолжал искренне считать, что промороженная горбушка черного хлеба, найденная в помойном баке, много вкусней выловленного из сточной канавы куска мяса, разложившегося и изъеденного опарышами. Впрочем, местные дети находили опарышей деликатесом, с видимым удовольствием раскусывая упругие шкурки червяков и наслаждаясь их сочной внутренностью.

Когда за дверью послышались шаги, Тони ощутил радость и облегчение, хотя дагерротипическая память и подсунула воспоминание о безумцах в стеклянных боксах.

Если не выкурить папиросу в ближайшие часа два-три, можно запросто превратиться в такого же безумца… Нет, ну есть же на свете люди, которые бросают курить и не умирают… В ту минуту в эдакие небылицы верилось с трудом.

Свет, упавший на лицо из открытой двери, показался ярче солнечного – Тони зажмурился и поднял руки, прикрывая глаза.

Это был огромный, оснащенный по последнему слову техники оперблок: несколько операционных столов под мощными лампами, шкафы из матового стекла, высокие столы с разложенными инструментами или расставленными пробирками, кушетки, обтянутые клеенкой с подозрительными пятнами, белоснежные фаянсовые раковины на стенах – и сток в полу рядом с ними. Особенное впечатление на Тони произвели два зубоврачебных кресла, и он даже усмехнулся про себя, настолько глупо в его положении было бояться дантиста.

Два моро-автоматчика за спиной показались не самым большим злом этого мира, когда Тони увидел доктора Сальватора в хирургическом облачении, – не только белый халат, но и брюки, и бахилы, и шапочка, полностью закрывшая благородные седины. Тони заметил, что между ним и доктором (а также оперблоком) стоит стеклянная стена, только когда тот направился в его сторону со шприцем в руке и перед ним сами собой раскрылись двери.

Доктор почему-то был уверен, что направленное в спину автоматическое ружье полностью исключает сопротивление… Сержант, наверное, тоже, потому что они сильно растерялись, когда Тони ударил сержанта ребром ладони по кадыку, а доктора по запястью, – шприц отлетел в стену и сотней осколков осыпался на пол с волшебным покрытием. Жидкость мгновенно впиталась в пол, а стеклышки остались поблескивать радужными гранями. Два моро-автоматчика не имели на такой случай никаких указаний и просто не двинулись с места, когда Тони проскочил меж них назад, к лифту. И двери лифта уже услужливо раскрывались, но в эту секунду раздался сухой щелчок, похожий на выстрел пневматического ружья, и под лопатку впилась тонкая игла. Тони вошел в лифт, мгновенно сориентировался в волшебной (внутри толстого стекла) панели управления и даже протянул руки, чтобы коснуться пальцем кнопки с номером нулевого этажа, – но палец дрогнул, по телу покатились мелкие частые судороги – будто сотня крыс изнутри рвала на куски каждый мускул, – взгляд потерял фокус, перед глазами по кругу поплыли две волшебные панели, то приближаясь, то отдаляясь, пока не поднялись куда-то вверх. Челюсти сжались с такой силой, что стало больно зубам. Было невыносимо жарко, а потом, начавшись на кончиках пальцев, по телу поползло оцепенение, и вслед за ним – холод.

Яд? Мысль не была вялой или отстраненной, наоборот – ясной, импульсивной, будто толкавшей тело изнутри. Но тело не отозвалось, оцепенение подбиралось к солнечному сплетению, и когда добралось до него, Тони понял, что не может вдохнуть. Паника заметалась внутри черепной коробки, но наружу прорваться не могла…

Перед глазами появилось лицо доктора Сальватора – обеспокоенное, а не злорадное. Он попытался разжать Тони зубы при помощи металлической лопатки, но быстро оставил это бесполезное действо и сделал укол под подбородок – игла прошла насквозь и достала корень языка. Что-то знакомое… Про корень языка… Боль была жгучей и долгой.

От нехватки кислорода темнело в глазах, но сознание оставалось ясным. И дурацкая шутка вертелась в голове: забыл, как дышать, и умер…

Вдох вышел хриплым и надрывным, сквозь сжатые зубы, опоясал ребра болью, как от судороги. Но сколько Тони ни старался, а не смог шевельнуть и кончиком мизинца. Воздуха все равно не хватало, хотелось дышать гораздо глубже, чем получалось. Постепенно расслабились мышцы, сжимавшие челюсти…

Моро-пинчеры, закинув автоматические ружья за спины, подхватили его за ноги и под мышки и взгромоздили на высокую каталку, принялись стаскивать с него одежду.

– Он нас слышит? – спросил сержант, заглядывая Тони в лицо.

– Да. Он в сознании, – ответил доктор Сальватор своим певучим голосом и положил ладонь на лоб Тони – мелькнула мысль, что он собирается закрыть ему глаза, будто покойнику.

Сержант кивнул и отошел, рука соскользнула со лба.

Страх был острым, как игла шприца, которая на этот раз вошла в вену на кисти. Такой страх мобилизует тело, замедляет время, заставляет двигаться быстрей и четче – теперь от него лишь заломило в висках; попытки шевельнуться, хотя бы отдернуть руку закончились ничем, отчего страх стал еще сильнее, превратился в снежный ком паники.

Каталка въехала в оперблок. Дыхание явно отставало от потребности в кислороде – Тони в прямом смысле задыхался от ужаса. Он никогда не думал, что беспомощность так страшна… Моро-пинчеры уверенно переместили его с каталки