Из ада с любовью - Эрих Келлер

Особенное впечатление произвели расположенные на третьем сверху уровне клетки с самыми разными животными – от кроликов и крыс до мартышек и орангутангов. Но то, что Тони увидел на уровне ниже, заставило его содрогнуться и всерьез озаботиться собственной судьбой: это были стеклянные боксы с людьми – и моро, и не моро. Безумные взгляды, искаженные лица – или застывшие маски вместо лиц. Наверное, «Анимал Фарм» требовались подопытные, в мирное время с этим всегда есть проблемы, не то что во время войны, когда для опытов используют военнопленных. В Германии дела обстояли проще: там «человеческий материал» всегда был под рукой – из числа представителей неполноценных народов, что убедительно доказывало: врачи-нацисты не сомневаются в том, что все люди устроены одинаково. Четыре мертвых пинчера, готовые разорвать тело нарушителя границы на куски, показались вдруг меньшим злом…

Лифт сполз на шестой сверху уровень и затормозил быстро и осторожно, будто увяз в невидимой овсяной каше. Тут не встретилось ни белого пластика, ни стекла, а металл был преимущественно ржавым. Двери лифта открылись в противоположную сторону, и на этот раз сержант сразу толкнул Тони прикладом, почему-то ожидая сопротивления.

Это был обычный подвал, как в многоквартирных домах: анфилада с проложенными коммуникациями, паровыми котлами, реакторами, разводкой газовых труб. Серая некрашеная штукатурка на стенах и низком потолке, грубый пупырчатый бетонный пол, тусклые газовые лампы… Теплая влага в воздухе, затхлая и душная.

Доктор остался возле лифта, не сказав своим подчиненным ни слова, – проинструктировал их заранее? А может, они водили сюда людей регулярно и знали, как действовать?

В одном из помещений анфилады они свернули и дальше двигались по широкому коридору с проложенными по полу трубами, мимо множества серых металлических дверей без надписей и опознавательных знаков. По какому принципу была выбрана дверь, возле которой сержант велел остановиться, Тони разгадать не смог. А остановиться он велел по всем правилам: слева от двери лицом к стене, после чего обшарил карманы Тони и забрал фонарик, папиросы и спички, будто в насмешку оставив бинокль и кошелек с деньгами.

Врезанный в металл двери замок впечатлял массивностью и надежностью, закрывался на четыре оборота, а связка ключей, которой воспользовался сержант, была весьма увесистой. Как сержант отыскал в ней нужный ключ, осталось загадкой.

Газовые лампы почти не освещали помещения за дверью. Сержант еще раз доказал свою нелюбовь к нацистам, толкнув Тони вперед с такой силой, что тот споткнулся о порог и растянулся на бетонном полу, разбив локти и колени, а заодно ободрав руки от локтей до пальцев (наручники помешали сохранить равновесие). Дверь захлопнулась за спиной с металлическим лязгом, в замке четыре раза повернулся ключ – темно было так, что Тони решил, будто ослеп от удара об пол.

В приюте изобретательные монахи использовали множество наказаний, и Тони, будучи ребенком подвижным, любопытным, с неистощимой фантазией на шалости, испробовал на себе каждое из них и не по одному разу. Он, конечно, храбрился перед товарищами и проявлял недюжинное упрямство, но, запертый в темном чулане под лестницей наедине с пауками и крысами, быстро терял самообладание, раскисал и ревел от страха, как девчонка, – когда его никто не видел, конечно.

Вряд ли в этом сыром помещении с голыми стенами водились пауки или крысы. Если их, конечно, не подсунули сюда нарочно. Но полная темнота настораживала, давила на нервы, пугала не на осознанном уровне (чего бояться в замкнутом помещении?), а на уровне инстинкта. Когда доктор Фрейд говорил о подсознании, он почему-то думал только об инстинкте продолжения рода и совершенно не интересовался инстинктом самосохранения со всеми вытекающими из него фобиями. Наверное, страх перед темнотой ему бы удалось истолковать как боязнь большого пениса… Притаившегося в темноте… Тони читал о страхах, которые не выходят на сознательный уровень и проявляются необъяснимым плохим самочувствием: сердцебиением, одышкой, тошнотой, ощущением жары или холода, но, право, большой пенис был тут совершенно ни при чем.

Он, конечно, обследовал помещение на ощупь: оно было малюсеньким, три фута в ширину и не более восьми-девяти в длину – чуть больше гроба (с высоким, правда, потолком). В нем не обнаружилось ничего, кроме пола, потолка и стен.

Тони, конечно, изображал равнодушие – перед самим собой, ибо пускать пыль в глаза здесь больше было некому. И если боль в локтях и коленках постепенно сходила на нет, то запястья тянуло наручниками все сильней и муторней. Воздух был тяжелым, влажным и теплым, как протухший бульон, а от пола шел холодок – сидеть, а тем более лежать не следовало. Но не стоять же посреди этого каменного мешка истуканом…

А потом захотелось курить – как и ожидалось. Темнота сводила с ума, и в голову лезли нездоровые мысли о толще земли над головой, о том, что скоро кончится кислород, что наручники вызовут синдром сдавления, что его оставили здесь без пищи и воды нарочно, чтобы он умер от жажды суток так через трое – не раньше, потому что влажность воздуха слишком высока. Посещали его и более трезвые мысли: например, об отправлении естественных потребностей в помещении, для этого не приспособленном. Попытка заснуть ни к чему не привела – ни сидя, ни лежа. Бетон тянул в себя тепло, дышать было нечем, а зубы стучали от холода.

Но больше всего хотелось курить. Так хотелось, что вскоре и здоровые, и нездоровые мысли выветрились из головы. И дрожь от холода сменилась нервной дрожью ожидания, невозможности более здесь находиться, острого желания кричать и стучать в двери руками и ногами. Унять ее было нелегко.

В приютском детстве Тони еще не курил, начал позже, уже на улице, как и большинство его товарищей – не столько ради форсу (хотя и не без этого), сколько для того, чтобы притуплять чувство голода.

Счет времени был потерян – казалось, что прошло уже несколько суток, хотя, если судить объективно, он торчал взаперти не больше двух-трех часов, а то и меньше. Желание курить становилось только сильней, в груди кипело и клокотало что-то вроде истерики, отчего впору было биться головой о стену, но Тони только дергал руки в стороны время от времени – наручники впивались в запястья, и он ненадолго успокаивался.

Вспомнились вдруг кипарисовые парки, зеленые виноградники, кривые тропинки и широкие аллеи у склона могучей горы – и девушка в синих шароварах и майке, с полотенцем в руках спускавшаяся к пляжу.

Она смутилась, когда, выбравшись на горячие камни, к самому берегу, увидела Тони. Но