Почти люди - Михаил Валерьевич Булыух

Я уже жил в телах, которые гораздо сильнее мешали человеческому сознанию действовать привычным образом, поэтому первые недели тратил не на бесполезное сравнение с человеком, а на наблюдение за группой.

Пересчитать сородичей удалось не сразу: на кормёжке они постоянно расходились, часть уходила к деревьям, другие возвращались позже, а дети всё время перемещались между взрослыми. Через несколько месяцев я уже знал каждого достаточно хорошо и наконец пересчитал всех. Четыре взрослых самца, семь взрослых самок, два подростка, трое детей и я — всего семнадцать.

Для остальных в этом числе не было никакого смысла. Они родились здесь, знали этих сородичей и жили тем, что происходило сегодня. Я слишком много раз видел, как после двух плохих сезонов от небольшой группы остаётся несколько родственных особей. Поэтому уже тогда прикидывал, сколько взрослых она может потерять и всё ещё продолжать расти.

Пока сделать с этим я ничего не мог. Мать подняла меня одной рукой, пересела ближе к стволу и начала вычёсывать у меня из шерсти мелких насекомых. Я ухватился за её пальцы и снова попытался сесть. Она спокойно уложила меня обратно.

Первой в голове закрепилась кличка Писк. Маленькая самка была старше меня на несколько лет и орала по любому поводу. Её толкнули от еды — она визжала. Мать ушла на несколько шагов — она визжала. Кто-то из подростков стащил найденный плод — она бежала следом и визжала так, будто её уже кусали. Остальные почти не обращали внимания, и через несколько месяцев я тоже научился различать настоящий испуг и обычное недовольство.

В тот день мы кормились возле заросшего каменистого склона. Мать сидела рядом со мной и раздавливала зубами твёрдые плоды. Писк несколько раз отходила к кустам, возвращалась, потом снова уходила, потому что под ветками лежали упавшие ягоды, до которых взрослые ещё не добрались.

Один из самцов посмотрел туда раньше остальных. На его лице проходил старый шрам, а сам он обычно замечал подозрительные звуки быстрее других. Он коротко позвал, и несколько взрослых подняли головы.

Писк не остановилась, и через мгновение кошка вылетела из кустов настолько быстро, что я успел увидеть только пятнистый бок, вытянутые передние лапы и раскрытую пасть. Писк вскрикнула один раз. Кошка схватила её поперёк туловища и сразу развернулась обратно к зарослям.

Взрослые бросились следом, а самка с разорванным краем уха оказалась первой, влетела в кусты, не обращая внимания на ветки, и ещё некоторое время кричала оттуда. Через несколько минут вернулась без ребёнка. На морде и руках были свежие царапины, из разорванного раньше уха снова шла кровь.

До вечера она несколько раз уходила туда же. На следующий день повторила поиск. Потом ещё несколько дней резко вскидывалась на любой детский писк и проверяла место, где мы ночевали.

Через несколько дней Рваноухая перестала возвращаться к кустам. Писк исчезла так быстро, что ещё утром её голос мешал всем кормиться, а вечером группа уже ела, искала воду и устраивалась на ночь без неё.

После этого я начал добиваться хотя бы простейшей реакции на опасность. Говорить было бесполезно: рот выдавал несколько доступных звуков, а сложный смысл существовал только у меня в голове. Я выбрал короткий резкий крик, каждый раз после него сам тянулся к матери и показывал детям двигаться к взрослым. Мать первой заметила повторение. Потом ещё две самки начали подхватывать своих малышей, когда слышали мой сигнал возле густых кустов. Один из детей, спокойный самец со светлым пятном шерсти над глазами, довольно быстро начал сам пятиться к взрослым после знакомого крика. За эту отметину я постепенно стал звать его Белолобым.

Причину происходящего остальные воспринимали проще меня, но для результата этого хватало: знакомый звук всё чаще заставлял детей искать взрослых раньше, чем опасность становилась видна.

Кличка Седая появилась гораздо позже. В первые месяцы она была для меня просто старой самкой, которую остальные почему-то часто ждали у воды. Только когда я начал сам передвигаться на небольшие расстояния и следить за маршрутами, понял, что ждать её было разумно.

Она знала места, которые не выглядели полезными. В сухой ложбине могла свернуть к камням, разгрести листья и найти влажную почву. После нескольких дождей обходила привычный спуск и вела всех к другому, где земля не ехала из-под ног. В жару уводила группу подальше от открытого пространства к деревьям, на которых оставались плоды, хотя большинство уже успевало съесть всё доступное возле стоянки.

Я начал следить за ней специально. Запоминал повороты, растения, трещины в камне, положение солнца, запах сырой земли. Она не знала, что у неё появился ученик, и не пыталась ничему меня учить. Я просто шёл следом настолько часто, насколько позволяла мать.

В это же время мы несколько раз встречали многочисленных соседей, заметно отличавшихся от нас массивными челюстями и тяжёлыми лицами. Их было столько, что считать каждого не имело смысла. Я оценил скопление примерно в две с лишним сотни, возможно больше: взрослые, подростки, самки с младенцами, дети, которые свободно бегали между ними.

Большую часть дня они кормились тем, что наших интересовало гораздо меньше. Выкапывали плотные корни, жевали жёсткие стебли, долго перетирали волокнистые части растений и редко задерживались там, где мы искали плоды или мелкую живность. Из-за этого две группы могли кормиться сравнительно близко и почти не мешать друг другу.

Камни они тоже постоянно подбирали и использовали. Один взрослый нашёл кусок с удобным острым краем, разрезал им жёсткий корень и бросил рядом. Другой долго перебирал гальку, ничего подходящего не нашёл и просто ушёл. За несколько встреч я не увидел ни одного случая, когда кто-нибудь из них сознательно отбил от камня нужный скол.

У моих сородичей намеренный раскол камня ещё встречался. Самец со старой травмой руки иногда ударял камень о камень и получал режущий край, если долго не находил готового. Делал он это редко и без всякого желания совершенствовать способ, но само действие существовало. Я стал замечать его всё чаще и мысленно назвал Локтем: одна рука разгибалась хуже другой, особенно когда он опирался на неё при подъёме.

На деревьях постоянно мелькал другой взрослый самец. Он уходил выше остальных, легко держался на тонких ветвях и первым добирался до плодов, которые тяжёлые взрослые оставляли. На открытом месте тот же самец быстро начинал оглядываться на ближайшие стволы и старался не отходить от них далеко. Из-за длинных рук я вскоре стал мысленно называть его Длинным.

Я мог долго