"Фантастика 2026-191". Компиляция. Книги 1-41 - Александр Фрост

для журналиста — это наглость. Так что когда какой-то тип в форме швейцара открыл-таки мне дверь, я стал махать у него перед носом американской журналисткой ксивой, которую всегда носил с собой на всякий случай — и с жутким акцентом заорал, что я есть американский журналист и мы как союзники имеем право знать, что происходит.

— Так от нас вы что хотите? — спросил швейцар, сраженный моим напором. Впрочем, представители этой профессии во все времена прогибались перед иностранцами. Да и не только они. Депутаты тоже.

— Я есть должен делать фотографий! Вы должен дать мне место, откуда я смогу их делать.

Швейцар пустил меня и Колю внутрь, тут подбежал какой-то холеный и хорошо одетый тип рангом повыше. Это вам не гостиница, где я очнулся в этом мире. Здесь всё на уровне. Но этому обер-халдею тоже не пришло в голову, что вообще-то он мне ничего не должен. Тем более, что вид у меня был совсем не респектабельный — переодеваться, я, понятно, не поехал.

Но меня провели в какой-то люкс на третьем этаже, вынырнувший откуда-то халдей рангом пониже, но тоже в приличном костюме и галстуке, распахнул большое окно. Площадь отсюда была как на ладони.

— О-кей! — величественно бросил я и глянул в окно. Картина была следующей. Площадь — Синий мост и дальше, метров на пятьдесят за памятник Николаю, была заполнена народом (садика перед Исаакием в эти времена не было). Но толпа представлялась достаточно жидкой. Знамен и лозунгов тоже имелось в наличии немного.

Коля между тем меня подвинул, установил свою аппаратуру и начал съемку.

— Готово. — Доложил он мнут через пятнадцать.

Мы вернулись к машине.

— Коля, ты садись в авто, мчи в редакцию и делай снимки. Я тут ещё погуляю.

«Рено» развернулся и покатил обратно. Я же двинул в народ.

Толпа была и в самом деле редкой, особой организации не чувствовалось. Но собрание на площади состояло не из отдельных единиц, а из групп разной величины. Люди стояли, так сказать, по коллективам. Тут были, в основном рабочие. Солдат имелось меньше. Большинство самых активных служивых находились на дальних подступах к городу.

— Товарищ журналист, что там слышно? Правда, что немцы мир предложили, в временные его похерили? — окликнул меня кто-то.

— Именно так. Подробностей не знаю, сам только приехал из Луги, где корниловцев встречали.

— И как там?

— Нормально. Казаков генералы обманули. Когда бойцы правду узнали, никто против народа идти не захотел.

Народ стал собираться вокруг меня. Это мне не понравилось — митинговать в мои планы не входило.

— Так что теперь будет? — Начались вопросы.

— Товарищи, я здесь для того, чтобы разобраться. Мы попытаемся ещё сегодня выпустить экстренный номер, читайте «Рабочую окраину», мы пишем только правду.

После этого мне удалось оторваться от толпы. Тут я заметил подходящий с набережной Мойки, с западной стороны, отряд рабочих, двигавшихся в относительном порядке[32].

Постепенно я продвинулся ко дворцу. Возле него топталась жидкая цепочка юнкеров. Они также перекрывали Новый переулок и Вознесенский проспект. С той стороны улицы тоже были наверняка перекрыты. Глядя на юнкеров, я мысленно показал фигу моим современникам.

В моё время, благодаря скулежу Вертинского, озвученного Гребенщиковым и Жанной Бичевской, в народе сложилось представление о юнкерах, как о высокодуховных «мальчиках», которых пьяная матросня колола штыками. Так вот, передо мной стояли в цепи совсем иные ребята. Это были здоровенные парни лет по двадцать пять-тридцать с нормальными рабоче-крестьянскими рожами.

Дело-то в чем? Юнкерами называли и тех, кто учился в школах прапорщиков. А туда с шестнадцатого года стали брать наиболее способных, и, разумеется, наиболее лояльных унтеров. Эти парни руководствовались не высокими идеями, а конкретным интересом. Ведь для них получить погоны с просветом — значило выйти в люди, перейти в совершенно иной социальный статус. Табель о рангах ведь никто не отменял. Офицер был человеком с чином. То есть благородием[33]. И чин этот сохранялся при любом раскладе. А чин в России — это было очень серьезно. Уважение к нему было вбито на уровне подсознания.

А ведь если война закончится, юнкеров тут же демобилизуют. Так что они были одними из самых ярых сторонников войны. Тем более, что сейчас-то они сидели в тылу.

Парни явно были фронтовиками, но, тем не менее, нервничали. А может, как раз потому, что являлись фронтовиками. Между толпой и цепью было метров пятнадцать. Ребята отлично понимали, что если вдруг на них ломанется вооруженная толпа, их не спасет ничего. Ещё более растерянным был поручик, метавшийся позади цепи. Даже с моей позиции было видно, что на его лице был написан знаменитый вопрос: «что делать?»

И тут я увидел Мишу. Он, вышел из подъезда и, воровато озираясь, двинулся за цепью. Намерения его были ясны — он хотел выйти Новым переулком на Казанскую. Ясненько. Он имел ценную информацию и не желал ей делиться. А ведь понятно, что выйди он на площадь, тут же набежит народ станет выпытывать — что там как. А люди должны получать информацию из нашей газеты! Так что заранее выпускать её в город было совсем ни к чему. Я поднял руку. Миша, даром, что в очках, меня заметил и сложил руки крестом, а потом ринулся по переулку. Я его понял — и двинул по набережной Мойки. Мы встретились на углу Казанской и Демидова переулка.

— Ну, что там? Мне Георгич сказал, что Львов сознался.

— Да давно уже. Его другие члены правительства заставили. Люди из Совета подошли уже позже.

— А что, они все против войны?

— Не смеши. Но амбиции-то у политиков превыше всего! Обидно им стало, что их оставили в стороне. Львов сам дурак. Надо было с кем-то поделиться сведениями. А теперь всё. Правительство вылетело в отставку. Теперь нами будут руководить меньшевики и эсеры.

— А кто главный? Надеюсь, не Керенский?

— Не он, но тоже интересно. Чернов у нас председатель правительства!

Вот енто да! Чернов был фигурой, куда более одиозной, чем Керенский. В моей истории он во втором составе ВП являлся министром земледелия, а потом — председателем Учредительного собрания.

Но не в этом дело. Чернов являлся одним их четырех человек, учредивших партию социалистов-революционеров. Кроме того, он был в первые годы века идеологом терроризма. Правда, сам-то сидел за границей аж до Манифеста 17 октября. Речи говорить он, кстати, тоже любил.

— Ты на машине? — Спросил Юра.

— Нет, я Колю с фотографиями на ней отправил.

— Ладно, ловим извозчика, у нас куча дел. Самое крайнее — завтра