Восхождение Морна - Сергей Леонидович Орлов

Разумные люди. В отличие от меня.

И тут из-за моей спины раздался голос — резкий, раздражённый, с характерным дребезжанием, которое бывает у людей, привыкших командовать, но редко получающих отпор:

— Две тысячи пятьсот.

Толпа расступилась, пропуская вперёд невзрачного типа лет пятидесяти. Лысина, окружённая венчиком седоватых волос. Глазки маленькие, бегающие, постоянно в движении. Ладони он вытирал о полы камзола, оставляя влажные следы на дорогой ткани. На пальце поблёскивал массивный перстень с городским гербом.

Магистрат. Или кто-то из его конторы. В любом случае, местная власть.

И судя по тому, как он смотрел на Сизого — с какой-то болезненной смесью страха и жадности — между ними определённо была какая-то история.

Сизый его тоже заметил.

Перья на загривке химеры мгновенно встали дыбом, всё его тело напряглось, когти заскребли по доскам помоста, а в жёлтых глазах вспыхнуло что-то такое, от чего несколько человек в первых рядах инстинктивно попятились.

— Ты…

Голос Сизого изменился. Исчезла напускная бравада, исчезли шуточки. Осталась только чистая, концентрированная ненависть.

— Ты, лысый ублюдок. Пришёл меня выкупать? Думаешь, я к тебе вернусь? Думаешь, я забыл?

Магистрат — Засыпкин, если верить моему дару, который я успел активировать — побледнел и машинально отступил на шаг. Но глаза не отвёл. Смотрел на химеру с каким-то болезненным упорством.

Сизый подался вперёд, насколько позволяли цепи, и заговорил тише, почти шёпотом. Но в этом шёпоте было больше угрозы, чем в любом крике:

— Я тебе глотку перегрызу, лысый. В первую же ночь. Цепи не помогут. Ошейник не поможет. Я буду ждать. День, неделю, месяц — без разницы. И когда ты расслабишься, когда решишь, что я смирился… — Он оскалился, и острые края клюва блеснули в солнечном свете. — Ты сдохнешь. Как должен был сдохнуть ещё тогда.

Ещё тогда. Значит, история у них давняя. И явно не из тех, которые рассказывают за праздничным столом.

Я посмотрел на магистрата внимательнее. Дар услужливо выдал информацию:

«Засыпкин Пётр Степанович. Возраст: 52 года. Дар: Усиление ментального контроля, ранг C. Должность: городской магистрат. Эмоциональное состояние: страх (35 %), раздражение (40 %), расчёт (25 %)».

Тридцать пять процентов страха. Городской магистрат, чиновник при должности и власти, с даром ранга C — и он боится какого-то голубя в цепях настолько, что это читается даже без моего дара. И при этом отчаянно пытается его выкупить, хотя любой разумный человек на его месте держался бы от этой твари подальше.

Что-то здесь было не так, и мне очень хотелось узнать, что именно.

— Три тысячи, — сказал я спокойно.

Засыпкин дёрнулся, как будто его ткнули шилом. Глазки забегали ещё быстрее, перескакивая с меня на Сизого и обратно. Пот выступил на лбу крупными каплями и начал стекать по вискам, оставляя влажные дорожки на бледной коже.

— Три с половиной!

Голос сорвался на последнем слове, превратившись в какой-то жалкий полувизг. Этот человек был в панике — настоящей, глубокой панике, которую не спрячешь ни за должностью, ни за перстнем с городским гербом.

Сизый хмыкнул и перевёл взгляд с магистрата на меня. В жёлтых глазах мелькнуло что-то похожее на интерес.

— О, а это уже забавно. — Он склонил голову набок, разглядывая нас обоих как какое-то любопытное явление природы. — Два идиота дерутся за право быть убитым великолепным мной. Давай, братан, не сдавайся! У этого лысого хрыча денег не так много, как он хочет показать. Я его знаю, он жадный до усрачки.

— Четыре, — сказал я тем же ровным тоном, будто речь шла не о сумме, за которую можно купить приличный дом в столице.

Толпа начала переглядываться. Кто-то присвистнул. Кто-то покрутил пальцем у виска, думая, что я не вижу. Головы поворачивались от меня к магистрату и обратно, как на турнире по мечевому бою. Аукционист записывал ставки дрожащей рукой, и на его потной физиономии читалось выражение человека, который не верит своему счастью. Его процент с этой сделки уже превышал месячный заработок.

— Четыре пятьсот!

Засыпкин почти кричал. Голос окончательно сорвался на фальцет, и несколько человек в толпе захихикали. Магистрат этого не заметил. Или заметил, но ему было уже плевать.

— Ой, кончаются, — прокомментировал Сизый с нескрываемым удовольствием. Он буквально наслаждался происходящим, и я его понимал. Наблюдать, как человек, которого ты ненавидишь, публично теряет лицо — это определённо входит в топ-три развлечений для озлобленной химеры. — По голосу слышу, что кончаются. Давай, братан, ещё чуть-чуть! Добей этого урода!

Марек схватил меня за локоть. Пальцы сжались так, что я почувствовал хватку даже сквозь рукав камзола.

— Наследник, — голос был тихим, но в нём звенело отчаяние, — это безумие. Четыре с половиной тысячи за химеру с таким характером. Да за эти деньги можно нанять отряд телохранителей на год вперёд. Можно купить…

— Марек. Отпусти руку.

Я не повысил голос. Просто сказал это достаточно твёрдо, чтобы он понял — спорить бесполезно.

Капитан нехотя разжал пальцы и отступил. По его лицу было видно, что он уже смирился с мыслью о том, что его наниматель окончательно сошёл с ума. Ну и ладно. Потом объясню. Когда будет время и место.

А пока что у меня был магистрат провинциального городка, который отчаянно пытался выкупить химеру, знающую о нём что-то очень неприятное. И у магистрата явно заканчивались деньги. Голос не обманешь — когда человек кричит так, он уже на пределе.

А значит, пришло время его добивать…

Глава 12

Смирно!

— Пять тысяч золотых, — сказал я.

Выражение лица Засыпкина стоило отдельных денег — примерно как у человека, которому сообщили, что его жена, дети и даже собака одновременно сбежали к соседу.

Деньги у него закончились ещё на четырёх тысячах — это было очевидно по тому, как голос начал срываться на петушиные нотки. Но я решил добить. Не из жадности, нет. Просто есть особое удовольствие в том, чтобы смотреть, как самодовольный чиновник осознаёт, что его кошелёк оказался короче его амбиций.

Аукционист поднял молоток. Рука у него подрагивала так заметно, что я всерьёз забеспокоился не уронит ли он эту деревяшку себе на ногу. Видимо, такие суммы на этом помосте называли примерно раз в… никогда, и бедняга просто не знал, как себя вести.

— Пять тысяч золотых! — проорал он в свой жестяной рупор, и голос его дал петуха на последнем слове. — Раз!

Сизый склонил голову набок. Перья на его загривке чуть шевельнулись, ловя ветер, и в жёлтых глазах промелькнуло что-то