Патриот. Смута. Том 10 - Евгений Колдаев

— Мне вот не ясно одно. Ты же русский человек… — Начал я заходить с иной стороны. Сущность мне его стала понятна. Чем он живет, в целом тоже. Но основная задача-то была в другом. — Зачем тебе тут ляхи? Зачем Жигмонт и сын его Владислав. Он же такой же… — Сделал краткую паузу, смотря на него. — Такой же как и я, молодой?

— Смекаешь. — Он засмеялся, закашлялся, продолжил. — Ляхи свободу нам несут. Что, не по нраву роскошь. А мальчонка этот польский, так вокруг него-то мы будем. Бояре. Что он здесь сделает. А власть… — Он вновь облизнулся, словно голодный волк. — Власть… Вся наша будет.

— Власть… — Я взвесил это слово, почувствовал его на языке, а он, не останавливаясь и не слыша, продолжал.

— Мы, бояре, править будем. Хотим убивать — бьем. Хотим жечь — палим. Хотим пленить — берем в полон. Все наше будет, вся земля и никого над нами не будет. И тот… Тот, кто сильный и смелый… — Он улыбнулся дико. — А это я и такие, как я… только больше получат, выиграют во всей этой смуте.

Да ты, гражданин, сущий маньяк, демон воплоти. Тебе волю дай, ты же все сожжешь, пеплом покроешь и кровью зальешь.

— Ну так, а я-то тебе чем не угодил? — Я с трудом усмехнулся. Говорить и улыбаться такой твари было как-то тяжело, отвратно совсем уж.

— Так, ты же от рук отбился. Вот и наказать тебя. — Он вновь облизнулся. — Порезать тебя хотел. Василия, ох как я с удовольствием… Прямо.

— Отец. — Лицо сына исказила негодующая гримаса. — Отец…

— Молчи, щенок. Не видишь, взрослый говорит с тем, кто… Кто себя считает таким. — Он вновь улыбнулся мне самодовольной улыбкой.

М-да. Я то думал, что сущим чудовищем Смуты был Лисовский, а здесь и среди наших бояр, князей те еще твари существуют.

— Ну что, а мне служить будешь?

— Тебе? Зачем? Ляхи придут, вас всех в грязь втопчут. Жолкевский уже конницу сюда свою ведет. А как сядет он тут, крепко гарнизоном встанет, так… Так и Владислава батюшка его отпустит. У рыцарей же все расписано.

Смоленск. Лагерь Жолкевского. Несколькими днями ранее.

Станислав сидел в своем шатре и пытался смирить злость.

Сигизмунд хотел невозможного. Этот напыщенный, возомнивший себя самодержцем индюк, видимо забыл, что он лишь первый среди равных. Не царь, а избранный король. И он, без всех их — магнатов и панов шляхты, да и без него лично, без Жолкевского не добился бы даже того, что имел сейчас.

Осада длилась почти год и что?

Каждый раз Станислав говорил этому человеку — нужна артиллерия, проломные пушки. Нужно копать, нужны люди, крестьяне, казаки на худой конец. И что? Король делал вид, что не слышит его.

Ничего не происходило.

Они просто сидели и ждали. А гусария? Она занималась тем, что делает, пожалуй, лучше, чем воюет. Она морально разлагалась, гуляла и творила настоящий кошмар, доводя местное население до ужаса. Отчего то, конечно же, разбегалось куда только могло. И вокруг не оставалось тех, кого можно принудить копать.

Шляхта? Прикажи пану копать землю, так он приложит все усилия, чтобы саблей доброй тебе голову с плеч снять за такое.

Чертова гордость. Жолкевский вздохнул и отпил из бокала.

Дела более или менее пошли лучше, когда весной прибыли казаки Заруцкого. Он ненавидел этих вчерашних холопов всей душой, сердцем и разумом, но… Но, господь милостивый, стоит признать: они кое-что смыслят в том, как нужно копать и осаждать крепости. И их атаман оказался человеком, конечно не достойным, и говорить с ним было неприятно, но… Но он знал свое дело. Умел организовать этих замов и принудить делать то, что велено. Что должно и нужно.

Жаль, они снялись и ушли. И это ухудшило положение дел, которые вот-вот начали улучшаться.

Да ушли не только они.

Станислав скривился.

Много кто ушел. Из-за гонора королевского. Из-за этих рыцарей, посланцев папы, что его окружали. Вспомнилось старому шляхтичу и магнату, что бивали они одних таких, еще под Грюнвальдом. Давненько было. Но немец, какой бы ни был — другом поляку и литвину никогда не бывал. А Сигизмунд, недаром Ваза, недаром его из Швеции метлой поганой…

Курва!

Жолкевский сдавил кубок, отпил. Питие не доставило удовольствие, не потушило его гневный пожар, разгорающийся в груди. Он негодовал справедливо и яростно. Если бы осаду и штурм поручили ему. Если бы дали волю в действиях. Тогда бы этот проклятый Смоленск был бы уже весь в огне, а воевода Шеин, что сидел там, как заноза в заднице славного воинства, пал на колени и сдался. Но нет. Сигизмунд руководил здесь и ничего не хотел слушать.

А ему! Станиславу Жолкевскому идти на Москву. Да как? С малым войском.

Вздохнул опытный полководец, прикинул.

Сколько он может собрать? Сколько даст король? Взвесил все, задумчиво пожевал губами, прикинул состав воинства. Хоругви, копья, полки. Тысяч пять. При хорошем расчете, если удастся договориться с другими магнатами, панами, то может быть, семь, восемь. Но не больше десяти. И куда они пойдут? Без пушек. Они здесь Смоленск уже почти год взять не могут, а там? Там столица этих проклятых русских. Там несколько обводов стен. И тысячи упертого гарнизона.

Он треснул кулаком по рукоятке походного кресла.

Рыцари обещают, что их люди откроют все ворота. Их человек уже там, он уже взял трон и ему — Станиславу Жолкевскому нужно только войти в столицу. А потом послать гонца, сообщить все ли хорошо и готова ли Москва принять королем поляка. В унию вступить. Едиными стать.

Ему, человеку, совершившему для Речи Посполитой столько всего. Просто взять людей, дойти до Москвы и… Либо помереть там под огнем пушек. Либо бесславно войти в город, который уже сам готов пасть к его ногам.

На пути ему будут препятствовать какие-то разрозненные отряды этих… Казаков. Кто они. Да при виде латной конницы они унесут свои голые зады так далеко, что оттуда их сам черт не достанет.

Какой позор. Он вздохнул, покачал головой, вновь отпил из кубка.

Все так. Но… Завтра поутру нужно выступать. Старость уже настигает его и… Бесы, неужели это его последний поход. Бесславный, с какой стороны ни глянь. Проклятый король, проклятые иезуиты.

Свет свечей танцевал в приемном покое.

Я смотрел на Салтыкова старшего, думал. Рыцарей значит, иезуитов. Но, поговорим дальше. Понять надо с ними ты