Время бить первым - Дмитрий Валерьевич Иванов

основном в ФРГ. Самое простое уходит за 640 марок. Окно побольше — скажем, 1,6 на 1,8 — даже глухое тянет на 1400. А если со створками — уже 1800. Вообще ассортимент у нас приличный — на любой вкус и кошелёк.

Дальше изучаю записи Полоскина, проверенные Славновым. Максимальная продажная цена без установки — 3300 марок. Понятно, что профиль — лишь часть стоимости, процентов сорок, не больше. Но у нас СП…, а значит, и маржа совсем другая.

Капец. Да мы дофига зарабатываем — даже с учётом того, что работаем всего ничего!

Правда, моих лично денег в этом всём — порядка трёх лямов. Часть уже в рублях на счёте кооператива — мы же моющие средства закупали. А часть, по последним поставкам, ещё лежит в валюте.

К слову, немецкая фирма WERU, с которой у нас СП, — один из лидеров рынка: окна, двери и прочее. Почти полмиллиона в год продают, больше десяти процентов рынка держат. Примерно две трети у них пока дешёвый пластик. Зато из оставшейся трети половина — наш алюминий!

Эх… Славнова сейчас быстро не сыщешь — позвонить некуда: домашнего телефона у него нет, а сотовые я ещё не организовал… А вот Полоскину можно. С ним, кстати, мы не разбегаемся — продолжаем работать. Правда, только по ФРГ.

— Нормально там всё с продажами. Цена на алюминий хорошая — порядка двух тысяч баксов за тонну, а у нас уже профиль, то есть ещё дороже выходит. Закупка — ровно тысяча рублей за тонну, профиль берём по две с копейками… Он, правда, дорожает: уже подписан закон о повышении закупочной цены, — поясняет Полоскин, которому я дозвонился на домашний.

— Намного?

— По опту — 1225 рублей. То есть плюс двадцать два с половиной процента, — вздыхает Пашка. — Будем меньше зарабатывать. К тому же немцы всё чаще намекают, что хотят брать только профиль, без СП. Ну и правда — зачем им лишнее платить? Пока спасает, что профиль у нас ещё дешёвый.

— Ну что ж… будем зарабатывать меньше. Ты, кстати, деньги куда пристроил?

— Да лежат в банке, пылятся. Сейчас отчёт налоговый сдавать — боюсь, нахлобучат. Слышал, как кооператоров трясут? По курсу менять марки на рубли — смысла нет, а по неофициальному — страшно. Ты вон ушлый — прокрутил марки через бытовую химию…

— А теперь мне их обратно покупать надо… да не продаст никто, — хмыкнул я. — А насчёт того, что «трясут»… ты за меня держись — и никто тебя не тронет.

На самом деле Полозков преувеличивал. За весь этот год самое громкое дело — афера московского кооператива «Альков» и эстонского СП «Эсттек» по обмену рублей на доллары по курсу «чёрного рынка». В схему было втянуто несколько десятков госорганизаций и кооперативов — за три дня туда загнали 127 миллионов рублей.

У нас суммы куда скромнее. Да и не крутим мы деньги так откровенно жульнически.

И вообще — какой смысл их сейчас менять? Совсем скоро в стране начнётся бардак, рубль рухнет…, а дойчмарка — нет.

Нормально, короче, всё пока: за рубль покупаем — за три продаём. На эти «три процента» и живём. Ха-ха.

Да и норвежский рынок не за горами. А там климат куда как суровее — наши окна зайдут на ура.

Когда звонил Марте из посольства Болгарии, выяснил: ждут только нас и наш металл. Брать им, по сути, всё равно у кого…, но если хороший человек — то есть я — попросит, то почему бы не отдать заказ ему? А тут я уже от Полоскина не завишу.

Кстати, судя по сводкам, что попадались мне в ЦК, за весь год пока всего шесть дел о бандитизме. Зато случаев рэкета — уже сотни, если не больше. Просто не все заявляют.

Ну-ну… пусть попробуют и к нам сунуться.

Еду домой, так ничего по Чили и не доделав. Впрочем, меня и не тиранят — знают, завтра начинается съезд.

С утра — в Кремлёвский дворец. Моя машина ещё не пришла, но обещают, что на следующей неделе я уже сяду за руль.

До начала заседания случилось то, чего я не ожидал.

— Анатолий Штыба, хорошо, что тебя застал, — ловит меня за руку… академик Сахаров. — Читал твоё предложение по реформированию Организации Варшавского договора… Очень сильно. Но поговорить хотел не об этом. Хочу сегодня на заседании поднять вопрос об исключении из Конституции шестой статьи — о…

— Руководящей роли партии, — не даю договорить я. — А ко мне какой вопрос?

— Не бойся, выступать буду сам, — улыбается Андрей Дмитриевич. — Хочу, чтобы ты проголосовал правильно. И чтобы твоя группа — тоже.

Выразился-то как — «правильно». Интеллигент…

Обещаю, конечно. Зачем расстраивать больного старика? Тем более голосование будет тайным — кто там как проголосует, ещё вопрос. А обещать — не значит жениться.

А вот с «моей группой» надо поработать. Для начала — повидаться с людьми. В первую очередь — с борцом Карамчаковым, которого я сам протащил в депутаты. Да и вообще… забросил я свой избирательный участок. Надо бы узнать, как там дела в Хакасии.

Кстати, если честно, на умирающего Сахаров совсем не похож. Может, я где-то что-то в истории сдвинул? Или это вообще уже другая ветка реальности? Но ведь точно помню: умрёт он во время этого съезда!

На миг даже возникла мысль: а может, намекнуть ему, чтобы занялся здоровьем? Ведь не такой уж он и старый…

Но тут же её отмёл. Не послушает — это раз. А во-вторых, слухи пойдут: мол, Штыба что-то знал, раз советовал лечиться. Нет уж… Вечных не бывает. Что будет — то будет.

Заседание вышло нервным. Дёргались все: кто-то требовал слова, кто-то перебивал выступающего, кто-то орал с места, не дожидаясь микрофона.

Председатель безуспешно апеллировал то к совести, то к партийной дисциплине. В зале стоял такой гул, что казалось: ещё немного — и порядок придётся наводить милицейским свистком.

В общем, не заседание, а базар.

По итогам голосования предложение товарища Сахарова поддержки не нашло, и я с чистой душой отправился на обед.

В буфете — ещё одна неожиданная встреча: Карамчаков.

— Серый, салют! Как сам?

— Как универсам, — хохочет Карамчаков, пожимая мне руку.

Я присмотрелся, принюхался… Бля. Да он же пьян. Причём не «чуть-чуть для настроения», а нормально так.

Вот и зачем это делать прямо на съезде?