Время бить первым - Дмитрий Валерьевич Иванов

Может, опять её сюда, в профилакторий, дёрнуть? Пожалуй, так и сделаю.

Весь день четырнадцатого тоже ничего путного не произошло — опять разбирали экономику, и я, прекрасно понимая, чем всё это закончится, особого интереса не испытывал.

Зато вечером в кулуарах пошли разговоры про Румынию. То ли началось там что-то, то ли ещё нет — толком никто не понимал. Кто-то из депутатов, наслушавшись зарубежного радио, уверял, что в одном из румынских городов уже были попытки митингов — какой-то народный фронт собирался.

Правда, по его же словам, секуритате сработала быстро: организаторов повязали, площадь перекрыли, и на этом всё вроде как закончилось.

— А что, Анатолий, как думаешь, будет успех у протестующих в Румынии? — неожиданно обратился ко мне Андрей Дмитриевич Сахаров, стоявший неподалёку с небольшой группой депутатов.

Вообще, кучковались тут все и всегда: по взглядам, по регионам, по знакомствам. И в этих кулуарных группках решений порой принималось не меньше, чем в зале заседаний.

Диссидент сегодня занимался тем же, чем и вчера, и позавчера: пытался, не мытьём так катаньем, добиться постановки на голосование шестой статьи Конституции. Выступал, кого-то уговаривал, собирал подписи. Теперь вот суёт мне новый текст обращения.

— А что там произошло? Чего митинговали? — интересуюсь я.— Карточки. Дефицит всего: бензина, продуктов. Отключения электроэнергии, — поясняет Сахаров.— У нас сегодня тоже свет моргал, — вставил кто-то из проходивших мимо депутатов. — И карточки уже почти в каждом регионе.— Это другое! — вспыхнул академик, и лицо у него сразу сделалось красным.

Я посмотрел на него и невольно насторожился.

— Андрей Дмитриевич, да к чёрту этих румын… У нас самих не легче. Забыли, как шахтёры митинговали? Вы себя поберегите… Давайте лучше я вам давление померяю. У меня и тонометр с собой есть.

Глава 28

Глава 28

Причины того, что ему стало хреново, я, в общем-то, понимал. Не мальчик уже — возраст, нервы, да и здоровье, судя по виду, давно не айс. Но главное — Сахарова в первый день Съезда просто затравили. Стоило ему выйти и заговорить про шестую статью, как зал взорвался свистом, криками, гулом.

— Не разрушайте страну!— Это провокация!— Хватит антисоветчины!

Это ещё были самые культурные реплики. Там и пожёстче летело.

Я не фанат Сахарова. Но шестую статью всё равно отменят — не сегодня, так завтра. Аннушка уже разлила масло…

Однако одно дело — не соглашаться, и совсем другое — рот человеку затыкать.

Михаил Сергеевич Горбачёв несколько раз пытался остановить этот балаган. Сначала спокойно, потом уже с нажимом:

— Товарищи, дайте возможность выступающему закончить.

Но, видать, уже сработал инстинкт толпы, и зал продолжал бушевать.

Самое интересное, что Сахаров не сломался. Стоял у микрофона спокойно, почти без эмоций и продолжал зачитывать по бумажке свои предложения, не реагируя на выкрики из зала.

Я тогда даже зауважал его. Не за идеи — за выдержку. Думал — сейчас психанёт и пошлёт всех к чёртовой матери… ан нет.

А вот сейчас вдруг сорвался.

Поскольку меня в МДГ отправили «шпионить», то я, конечно, предложения академика изучил и знаю, что отмена шестой статьи — только часть его программы. Далеко не всё там было бредом, как орали с мест.

Были и вполне рабочие вещи… Ну, на мой взгляд: рыночная экономика, переход к частной собственности, независимость судей…

Я вот, например, недавно с удивлением узнал, что у нас, оказывается, даже конституционного суда нет. А Андрей Дмитриевич предложил его создать.

Минимальный доход для граждан, кстати, в его программе тоже был. Как и вполне приличные меры по соцзащите населения. Да таких не будет и в моём будущем!

Новый союзный договор он тоже предлагал, но с ним я ознакомиться не успел. Зато остальное… свобода слова, религии, прессы, выезда за бугор — по нынешним временам звучит сильно.

Конечно, на помощь Сахарову я дёрнулся не из-за этого. Просто знал: жить человеку оставалось недолго. Правда, где и как он умрёт — не помнил.

Достаю свой новенький тонометр. С этой резиновой фигнёй я знаком давно — на медкомиссиях меня ей регулярно мучили: то перед соревнованиями, то после. Так что куда качать и когда слушать — в курсе.

Меряю. 205 на 115!

Мама дорогая…

У бабули недавно было 180 на 110 — скорую вызывали. Как выразился батя, перековеркав слова врачей, — «гипертонный кризис».

А тут…

У Сахарова лицо покраснело, как после бани, и сердце колотится так, что, кажется, его и без всякого фонендоскопа слышно.

Оглядываю вестибюль. Мы в его углу, у окна, как-то оказались — народу мало, люди идут на выход, не глядя в нашу сторону. Соратников Сахарова тоже не видно.

У нас на Съезде, конечно, есть медпункт с врачами, но где — не знаю. И «скорая» наверняка дежурит. Да стопудово! Но как её вызвать? Не бросишь же его одного…

— В ушах шумит… и голова, — пробормотал Сахаров.

— У меня есть с собой лекарства для бабушки, она гипертоник. Гляньте, может, что подойдёт?

— Вот это дай, — Сахаров показывает на эналаприл.

Да, вместо каптоприла, который заказывал отец, мне выдали это импортное средство. Я ведь брал всё через цековскую аптеку — заехал по звонку от… кого надо, без лишних вопросов. Там фармацевты — люди знающие, ерунду не подсунут.

Достав таблетку, протягиваю её Сахарову и сам себя мысленно матерю. Знаю ведь — скоро он кони двинет. А вдруг ускорю? Потом ещё скажут: Штыба траванул академика… и попробуй докажи обратное.

С другой стороны — он сам попросил. Не силком пихаю.

А, к чёрту. Будь что будет. Не оставлять же человека помирать…

— Толян, чё там? Мы тебя ждём. Генка же развезти всех обещал! — ко мне идёт Илья.

Не дождавшись меня на улице, друг решил проверить, куда я пропал.

— Илюха, не знаешь, где тут скорая?

— Видел, на улице стоит, недалеко. А чё? Плохо? — кивает он на Сахарова, который сидит на тумбе у окна, отодвинув в сторону горшок с цветком.

— Быстро беги за врачами. Скажи — депутату плохо, — командую я.

—