Время бить первым - Дмитрий Валерьевич Иванов

группу депутатов, это не значит, что у нас не может быть собственного мнения… — оглядел я собравшихся. — Дело в том, что готовится одна резолюция. На мой взгляд — в корне неверная. Черновик я уже видел.

Народ притих. Поняли: сейчас не про транспорт и льготы разговор, а про вещи посерьёзнее.

— Речь о постановлении с длинным названием: о политической и правовой оценке советско-германского договора о ненападении 1939 года…

— А что там такого? — недоумевает Илья. Видно, знает он об этом на уровне школьного учебника.

— Секретные протоколы, — коротко поясняю я. — О разделении сфер влияния. СССР их существование официально всегда отрицал. А сейчас планируется признать их юридически и объявить несостоятельными и недействительными с момента подписания.

Я сделал паузу, давая всем переварить новость. Во всяком случае тем, кто в теме.

— А это что значит? — продолжаю я. — Это значит, что вся Прибалтика может сказать: «Раз договор ничтожен — значит, и в Союзе мы незаконно». И пойдёт на выход.

Кто-то тихо присвистнул.

— И чёрт бы с ней, — махнул я рукой. — Думаете, у других стран не было подобных договорённостей? Были. И не меньше нашего. Только каяться и расплачиваться почему-то предлагается одному СССР.

— Ну признают и признают… — буркнул Серёга. Хоть ему и фигово, уходить он не собирается.

— Я за справедливость, — продолжаю. — Но это постановление — однобокое. Там ни слова про Мюнхенское соглашение тридцать восьмого года, ни про политику Англии и Франции, ни про попытки СССР создать антигитлеровскую коалицию… А эта странная фраза…

— «Собака — друг человека»? — вставляет кто-то из красноярских депутатов.

Лицо знакомое…, а имя — хоть убей, не вспоминается. Тот самый чувак, что летом в самолёте пытался меня споить. По-дружески, конечно.

— Нет, — хмыкнул я. — «Недействительны с момента подписания». А дальше что? Последствия куда девать? Границы как пересматривать? Решения сорокового года? Да любые международные договоры — с ними что делать? Поэтому предлагаю: в такой формулировке — голосуем против. Всем составом. Но предупреждаю — голосование будет открытым.

— Да пох… Надо — проголосую, — отмахнулся Илья. В общем-то, иного я от друга не ждал.

— А может, нам по теме выступить? — подал голос тот самый, смутно знакомый мне депутат. — Я о проблеме-то знаю, но про протоколы эти не слышал… Да и не думал в таком ключе. В самом деле, СССР ведь пытался договор с бесноватым заключить, а Европа сама с ним заигрывала. Можно, например, привести аргумент, как правая рука Гитлера, Рудольф Гесс, в Англию летал…

— Ты историк, что ли? — перебил его Лешнёв, уже поглядывая на часы и прикидывая, когда сможет попасть домой. А попадёт он позже других — ему ведь народ в «Москву» и «Украину» развозить: там мои депутаты живут.

«В леспромхозе он бригадирит!» — наконец вспомнил я этого улыбчивого парня — Владика Якутиса.

— Не историк… — смутился Влад. — Но читал про это много. И заметки пишу — исторические, для нашей газеты. Только бы понять сначала, что там за протоколы такие были…

— Вряд ли нас пустят на трибуну…, но попробуй набросать заявление от нашей группы, — соглашаюсь я.

День выдался тяжёлый, и я с облегчением вздохнул, когда он, наконец, закончился.

Вечером звоню домой.

— Давление у бабушки скачет, — буркнул в трубку отец. — Нужны лекарства разные. Поищи у себя в Москве. Запиши: каптоприл, резерпин, клофелин…

— Клофелин? Ты там точно названия читаешь? Что, в нашей аптеке нет?

— Что-то есть, что-то в Ростове искать надо. Думаешь, у меня время есть? Вера с детьми крутится, я весь день в совхозе. А бабушке только скажи «больница» — сразу обида на весь день. Тонометр ещё…

— Тонометр у нас же есть!

— Есть. Вера меряет. Но нужен нормальный. А у нас старый. Может, и врёт… Ты на Новый год не приедешь домой? — с надеждой спрашивает батя.

Домой… я уже и забыл, где у меня дом. А батя искренне считает, что этот неказистый домик в ростовской глуши и есть моя родина. А я… я уже не уверен, где она у меня теперь.

— Посмотрим, — отвечаю обтекаемо. — Что машина? Бегает?

— Чиню. Хоть и новая, а сам знаешь, какие у нас дороги…

Про машину бате рассказывать интересно. Пришлось минут десять слушать про подвеску, карбюратор и про председателя совхоза, который, зараза, уже который год не может привести в порядок дорогу до райцентра, — и только потом пойти в душ.

На следующий день нашлась прокурорша Миндубаева Лена, но почему-то в штатском.

— О, ты чего опоздала на Съезд? И почему без формы?

— Я не опоздала, — усмехнулась она. — За три дня приехала. Просто, чтобы Генку не провоцировать, затихарилась.

— А что, поматросил и бросил? — не удержался я.

— Ха! Это я его бросила! — гордо вскинула подбородок узбекская красавица. — Ты-то как живёшь?

— Да вот собираюсь машину покупать. Куплю — покатаю тебя по Москве.

— Буду ждать! — улыбнулась девушка. — Ладно, заседание начинается. Я там с нашим литератором сижу… Если что — я в России, запиши телефон, — деловито добавила она.

Я кивнул… и на секунду завис. «В России» — это она про гостиницу? Или я что-то пропустил, и Союз уже тихо развалился?

За всё заседание ничего интересного не произошло. Ну, по экономике выступил Рыжков. Ну, создали комиссию по доработке закона о конституционном надзоре… Всё как обычно: много слов, мало смысла.

Правда, в конце дня я всё же развлёкся: увидел, как Лешнёв подловил-таки Леночку и куда-то настойчиво её стал зазывать. Миндубаева бросила на меня просительный взгляд… Но нет — это уже ваши личные разборки.

Ещё Илюха приставал с вопросом, когда я заберу свои северную рыбку и икру. Оказывается, он мне их привёз и теперь это добро занимает половину холодильника в его номере — ему, видите ли, пиво ставить некуда.

Вот он на какой «привет» намекал!

В обед забегали Бейбут со Славновым — с новыми ксивами. Оба сияли так, будто им, ни много ни мало, ордера на квартиры вручили… Детский сад. Даже подкалывать неинтересно.

На следующий день, до начала заседаний, я успел заехать