Мэри Лонгшир - дочь магната. - Эва Гринерс

Я молчала.

Он прикрыл глаза - напряжённо пытался вспомнить.

- Подождите... -сказал он наконец. - Нет... да. Я вспомнил.

Он выдохнул облегченно.

- Это письмо к старому другу. Он уезжал в Канаду и вынужден был оставить мне свою собаку.

Вот уж чего я не ожидала услышать.

- Собаку?

- Именно, свою старую собаку, почти слепую. Она уже не перенесла бы дороги.

Однако, обстоятельства были сильнее него - он был вынужден ехать к парализованной матери. Друг к ней был привязан больше, чем к большинству людей, и я обещал, что присмотрю за ней.

Он посмотрел на вырезку ещё раз, лицо его подёрнулось лёгкой грустью.

- Первые недели она никого к себе не подпускала. Не ела при посторонних. Спала у двери, ждала, что хозяин вернётся вот-вот. Впрочем, меня она знала и я очень старался, чтобы ей было хорошо, бедняжке.

В голосе его появилась та мягкость, которая всегда возникала, когда он говорил о чём-то по-настоящему дорогом.

- Я писал ему почти ежедневно. Чтобы он не мучился там неизвестностью. Кажется, именно тогда и написал: она полностью мне доверяет, и потому действовать будет значительно проще... Речь шла о том, что наконец удалось дать ей лекарство.

Я невольно закрыла глаза.

От облегчения даже стало почти стыдно.

- Значит, это действительно ваше письмо.

- Да. Но я почти уверен, что это был черновик. Или недописанный вариант.

Возможно, я потом переписал его заново и отправил уже другое письмо.

Он нахмурился.

- Потому что если это осталось здесь...Кто мог взять его и каким образом? В доме только я и…

И в этот момент он резко замолчал.

Мы оба одновременно услышали за дверью едва заметный шорох.

Очень лёгкий. Лицо Джона изменилось мгновенно. Он выпрямился. Губы сжались.

И в ту секунду впервые за всё время в его лице появилось не недоумение, а твёрдость.

Он молча подошёл к двери, распахнул её. Я машинально подошла за ним.

На выходе из кухни у стены, стояла бледная Эмили.

Она даже не попыталась сделать вид, будто проходила мимо.

Несколько секунд никто не говорил.

Потом Джон произнёс очень ровно:

- Эмили, ты, вероятно, слышала весь разговор.

Она опустила голову.

- Может быть, тебе есть что сказать? - продолжил он. - Скажи, что я ошибаюсь в своих внезапных подозрениях.

И тогда она вдруг закрыла лицо руками. Первый всхлип прозвучал почти беззвучно.

Потом второй.

- Нет, Джон... - выговорила она сквозь слёзы. - Ты не ошибаешься.

Я почувствовала, как всё внутри снова сжалось.

Она подняла заплаканное лицо.

- Это сделала я.

Джон ещё несколько секунд стоял перед ней, будто услышанное по-прежнему не укладывалось в голове, затем медленно провёл ладонью по лицу и указал на кресло.

- Сядь и расскажи всё с самого начала. Без недомолвок, Эмили. Что это, чёрт побери, было?

Она послушно опустилась в кресло, всё ещё судорожно сжимая пальцы. Я осталась стоять у камина, потому что сидеть сейчас казалось невозможным: внутри всё было слишком напряжено, слишком остро, чтобы позволить себе покой. Я смотрела на Эмили и всё ещё с трудом принимала мысль, что эта мягкая, почти бесцветная в своей кротости женщина могла сознательно взять ножницы, читать чужие письма, выбирать строки, рассчитывать удар.

Та самая милая Эмили...

- Эмили, - сказала я, и собственный голос прозвучал жёстче, чем мне хотелось, - я не думала, что именно в этом доме мне однажды смогут вонзить нож в спину. В вашем случае ножницы.

Она подняла глаза. Слёзы всё ещё стояли в них, но в глубине уже дрожало нечто другое - болезненная обида, почти защита.

- Но вы всё же приехали к Джону с этим письмом, - тихо проговорила она. - Значит, хотя бы на минуту поверили.

- Эмили! - голос Джона прозвучал резко, почти непривычно резко. - Как ты можешь так говорить с леди Лонгшир?

Она вздрогнула.

- Потому что это правда, - вырвалось у неё. - С тех пор как появилась леди Мэри, ты только и говоришь о ней. Ты сам этого не замечаешь, а я замечаю. Каждый день.

Каждое утро. Каждую мелочь.

Она всхлипнула и заговорила быстрее, словно если сейчас остановится, то уже не сможет продолжить.

- Мы жили с тобой вдвоём, Джон. Всё было понятно. Дом был нашим. Я думала если однажды у тебя и появится женщина, если ты решишь жениться, то это будет иначе. Она придёт сюда. В этот дом. Мы будем жить вместе, как семья. Я думала, что смогу дружить с ней, помогать ей, заботиться о тебе вместе с ней.

Она сжала руки сильнее.

- А теперь что? Ты уедешь в Лондон. В её дом. В её жизнь. А я снова останусь одна Последние слова прозвучали почти шёпотом.

- Так же одна, как тогда, когда вернулась домой после похорон, - добавила она, глядя в пол. - Когда мне казалось, что даже в ушах звенит от тишины и пустоты.

На лице Джона отразилось тяжёлое недоверие, смешанное с усталостью.

- Даже если моя жизнь изменится, - сказал он уже медленнее, - даже если я действительно однажды стану жить иначе, неужели ты решила, что это даёт тебе право вмешиваться в судьбу других людей? Подбрасывать письма? Разрушать доверие?

- Я не хотела разрушать, - быстро сказала она и вдруг подняла голову. - Я сначала вообще не думала, что дойду до этого.

Он коротко кивнул.

- Тогда рассказывай, как ты дошла…

Эмили глубоко вдохнула, словно собираясь с силами.

- В тот день, когда ты был в отъезде, - она говорила уже тише, но слова стали ровнее, как будто внутри неё наконец выстроился порядок событий. - Я пошла в парк. Просто потому, что дома было тяжело сидеть одной. Был ясный день, солнечно, и у центральной аллеи как раз высадили новые клумбы. Очень красивые - белые ирисы и тёмно-синие дельфиниумы. Я остановилась, долго смотрела на них... и тогда ко мне подошёл человек.

Джон слегка нахмурился

- Какой человек?

- Очень приятный с виду. Хорошо одетый, спокойный, с безупречными манерами.

Не молодой, но и не старый. Он сначала просто сказал, что редкий оттенок у этих цветов и что такие ирисы трудно сохранить в городском воздухе.

Я невольно почувствовала, как по спине проходит холодок: описание слишком хорошо совпадало с тем, что рассказывала Шарлотта о незнакомце в поместье.

Эмили продолжала:

- Мы разговорились о цветах.