Висельное древо - Бен Ааронович

деревом» и этим лакомым кусочком сверхдорогой лондонской недвижимости. Я мысленно добавил выяснение этого вопроса в свой длинный список дел — примерно во второй его трети, между антикоррозийной обработкой «Ягуара» и визитом к ветеринару для стрижки когтей Тоби. К счастью, мне не пришлось вытягивать из Ванды информацию о её прошлом, она сама всё рассказала.

— Моя мать была из Фаллоев, — сказала она. — Вы знаете, кто такие Фаллои?

— Ирландская фамилия, — ответила Гулид.

— И это тоже, — сказала Ванда.

Фаллои, согласно Джозефу Малзиарду в его труде «О естественном порядке противоестественного», — наполовину люди, на одну восьмую — неблагие фейри и на три восьмых — благие. Малзиард описывал их как «в целом приятных, пускай и беспутных, да склонных к мелким пакостям». Я не стал говорить об этом Ванде, во-первых, не стоит показывать свидетелю, как много ты знаешь, а во-вторых, я сразу распознаю расистскую чушь, когда она мне попадается.

— А кто такие Фаллои? — спросила Гулид.

— Мы немного те, немного эти, — сказала Ванда. — Мои родители родом из Бретани. Это объясняло и фамилию.

Я сказал, что мы хотели бы узнать, не замечала ли она определённых людей в пабе за последние полгода.

— Исключительно для проверки алиби, — добавила Гулид.

Я достал официальный полицейский планшет и показал ей фотографии.

— Этот кажется знакомым, — сказала она, когда я показал ей Джереми Бомонт-Джонса.

— Он бывал здесь? — спросила Гулид.

Ванда покачала головой.

— Чёрт, — сказала она. — Постойте, я его видела. Он был намного моложе. Он учился в Оксфорде?

Я подтвердил это, но постарался быть максимально расплывчатым. Как только свидетель начинает говорить, его легко сбить с толку или подтолкнуть к тому, что тебе хочется услышать. Удивительно, как просто увести их в сторону — спросите любого заключённого в камере предварительного заключения.

— Я работала на банкетах в оксфордском колледже в начале девяностых, — сказала Ванда. — Подрабатывала официанткой на банкетах по высшему разряду, чтобы платить по счетам. В колледжах работы всегда хватало — они там, по-моему, только и делали, что набивали брюхо по любому поводу.

Я кивнул, Джереми Бомонт-Джонс как раз учился в Оксфорде в то время.

— Я его запомнила, потому что мы обслуживали пару мероприятий для одного обеденного клуба, — сказала она. — И они были немного странные, если вы понимаете, о чём я?

— Страннее сайентологов? — спросила Гулид. — Или страннее фанатов «Моего маленького пони»?

— По-нашему странные, — сказала Ванда и повела рукой, как бы охватывая всех нас троих. Гулид нахмурилась и бросила на меня обвиняющий взгляд.

— Магия? — уточнил я.

Ванда чуть улыбнулась и наклонила голову набок.

— Или речь о фейри? — спросил я, но уже знал, о ком идёт речь.

— Волшебство, — сказала Ванда. — Ну знаете, заклинания, всякие там круги и компасы.

Я порылся в планшете и нашёл студенческую фотографию Джереми Бомонт-Джонса, которую позаимствовал с его страницы в «Фейсбуке».

— Точно он, — сказала Ванда.

Я показал ей похожие юношеские снимки Мартина Чорли и ещё пары предполагаемых «Крокодильчиков», но она никого из них не узнала. Зато Ванда уверенно опознала на современной фотографии Джеффри Уиткрофта, доктора философии, бывшего волшебника и преподавателя теологии — человека, которому хватило глупости или подлости, чтобы обучать магии втайне от Безумства.

— Вот это как раз и было в них странным, — сказала Ванда. — Он торчал там на большинстве их сборищ.

Ванда добавила, что важно не поддаваться мистике вокруг обеденных клубов.

— Это как обычная субботняя ночь в центре Рединга, только завёрнутая в кучу денег, — сказала она. — Ну, у большинства из них... не у этой компании... А! — Она остановилась и постучала по столу, — «Крокодильчики», вот как они назывались.

И поскольку Джеффри Уиткрофт заявлялся на большинство этих мероприятий, это хотя бы удерживало студенческие рвотные фонтаны на минимальном уровне. Хотя от распускания рук всё равно не спасало.

— Как будто снова оказалась на дискотеке в Гринфорде, — сказала она.

— А как вы поняли, что они занимаются магией? — спросила Гулид.

Потому что народ сыпал заклинаниями на протяжении всего ужина, особенно люксом, которому, это вам кто угодно скажет, учатся в самом начале. Ещё была игра, в которой каждый участник создавал верлайт, а потом считал, сколько рюмок сможет опрокинуть, удерживая его.

Она не узнала молодого Мартина Чорли или Альберта Прайса. Ванда честно признала, это не значит, что их там не было. Официанткам на таких мероприятиях главное — получить максимум чаевых и минимум домогательств.

— Но вы не видели Джереми Бомонт-Джонса после Оксфорда? — спросила Гулид, возвращая нас к делу.

— Нет, простите, — сказала Ванда. Но когда мы показали ей фотографии Фиби, Оливии и Кристины, она вздохнула и сказала, последние две точно бывали здесь. Она не знала Кристину по имени, но имя Оливии запомнила, пришлось вызывать её мать, чтобы та забрала дочь.

— Почему? — спросила Гулид.

— Вы видите, где мы находимся? — спросила Ванда. — Вы знаете, что стояло здесь до того, как начали вешать людей за закрытыми дверями? Вы знаете настоящее название этого места?

— Тайберн, — сказала Гулид. Очевидно, она слушала меня внимательнее, чем я думал.

Ведь в стародавние времена, когда Оксфорд-стрит была дорогой Тайберн, а город только начинал своё безумное шествие на запад, застраивая всё вокруг желанным красным кирпичом и штукатуркой, это был главный путь из Лондона к деревушке Тайберн, что лежала чуть дальше, где дорога пересекала реку.

Осуждённых грузили на телеги в Ньюгейтской тюрьме, и они медленно тащились по улицам Лондона, мимо трущоб Сент-Джайлза, пока не выходили на длинную прямую дорогу, ведущую в поля, к Тайбернскому древу.

А Тайбернское древо было местом оживлённым. Ведь рынки тогда были свободными, дом англичанина — его крепостью, а то, что сходило за закон и порядок, в основном поддерживалось частными лицами. Аристократия жила в страхе перед лондонской толпой и, чтобы держать массы в узде, следила, чтобы кража хлеба или хозяйского белья каралась смертью.

И они шли сюда толпами — несчастные парни и девушки, местные и пришлые из Йоркшира, Корнуолла и Беркшира, из Стратклайда и графства Клэр. Кто-то плакал, кто-то держался вызывающе, а большинство были вдребезги пьяны, ведь вся эта скорбная процессия из Ньюгейта то и дело останавливалась подзаправиться.

— Это была