Псы Господни 4 - Олег Велесов

Прикосновения её были приятны и вызывали ожидание чего-то большего. Но мне это не нужно, нет, и я постарался вернуть разговор в прежнее русло.

— Погоди… Надо было не в Лотарингию его посылать, а на границу. Я же рассказывал тебе: Домреми, деревня в долине Мёза, а ты отправила его аж в Армонвиль.

Катрин провела по губам кончиком языка.

— Ну извини, не все такие умные. Что запомнила, туда и отправила.

Она обхватила меня за плечи и села на колени. Сердце забилось. Нет-нет-нет. Внешне это совсем не та Катя, но она всё такая же… необузданная. И желанная. По-прежнему требующая…

Я отстранился.

— Стригин, ты сопротивляешься? Да ладно… Только не говори, что я тебе не нравлюсь. Нравлюсь же. Вспомним былое? Ну? Ты всегда был орёл.

Я выдохнул, унимая биение сердца.

— Кураев теперь твой орёл.

Настроение Катрин резко переменилось, и она зашипела:

— Кураев, Кураев, Кураев… Чтоб он сдох, твой Кураев!

— Твой…

Она взмахнула руками:

— Ой, только не надо мне сцен ревности! Ещё скажи, что ты любил меня. Любой нормальный мужик набил бы ему морду, чтоб вернуть меня, а ты утёрся. Тряпка!

— Тряпка? Ну, тебе видней. Только если я тряпка, зачем лезешь ко мне? Иди к нему, к нетряпке. Подсказать дорожку? Пусть он тебя ублажает.

Катрин встала, зашуршала щёлком платья. Губы сжались и побелели. Если до этого момента я ещё сомневался, что она знает, кто есть кто, то увидев её реакцию, понял окончательно: знает — и кто сейчас Кураев и кем на самом деле является отец Томмазо.

— Дурак, ты, Стригин. Такой настрой обломал. Мог с фавориткой самого короля Франции перепихнуться, — она картинно повела подбородком, демонстрируя мою потерю.

— Дофина Франции, не короля, —уточнил я. — Коронации не было, значит, он дофин.

— Да ну тебя, даже не интересно… Слова, слова, опять слова… Вся эта ваша история — сплошное занудство. Грустно, грустно… Стригин, а почему ты не спрашиваешь, как я догадалась, что Сенеген — это ты?

Я пожал плечами:

— Ну и как ты догадалась?

— Очень просто. На турнире в Новосибирске ты точно так же отколошматил противника, как Бодрикура сегодня. Расхерачил ему забрало! Классное зрелище. Тебя ещё дисквалифицировали за излишнюю жестокость. Помнишь? Я когда это увидела, сразу поняла — ты. Тем более что искала тебя, знала, что ты тоже где-то здесь. Правда не верила, что найду… да не очень-то и хотела.

— Ты знала, что я тоже здесь?

— Ну а как же? Кураев здесь. Знаешь, в чьём он теле? А, ну, конечно, знаешь… Николай Львович, чтоб он сдох, тоже здесь. Все, кто был в тот момент в палатке или рядом — все оказались здесь. Один удар молнии — ба-бамс! — и вот мы дружным четырёхугольником в этом твоём вшивом, задрипанном, провонявшем, прогнившем и всё такое прочее средневековье. Прикинь, я оказалась в теле девочки. На собственной, мать её, свадьбе! Мне четырнадцать лет, вокруг пьяные гости, лысый вонючий мужик с гнилыми зубами, утверждающий, что он мой муж. Знаешь, что он сделал в первую очередь? Отымел меня по полной программе. Сунул свой долбанный хрен во всё, во что только мог сунуть. А я терпела и мечтала умереть. Представь: я только что обнимала тебя, потом возникает Кураев со своей долбаной ревностью, потом гром, молния — и вот вам катарсис: пыхтящее животное поверх меня. А я хрупкая и девственная, как Природа на пятый день сотворения. Как там: И сказал Бог, да пусть будет эта сучья Земля, и сучья Земля стала быть, и вместе с ней стала быть вода и всякие твари, и первая из тварей — этот поганый хлыщ из соседнего посёлка, за которого меня просватала родная мать. Мелкопоместный дворянчик Жан де Роше, за душой у которого сто двадцать ливров годового дохода и дом с примыкающим к нему свинарником. Ни замков, ни дворцов, одни только свиньи и грязные портянки. Вот так выглядело моё первое средневековой впечатление, Стригин.

Катрин выдохнула и крикнула, поворачиваясь к двери:

— Эй, сделай мне кофе!

На кухне кто-то зашевелился, полилась вода. Значит, я не прав, она пришла не одна. Персонал кухни уже свалил, а это… это кто-то другой.

— К счастью, моё впечатление сдохло спустя пару месяцев, и поверь, моей вины в этом не было, — продолжила Катрин. — На Францию напали. Король долбанутой Англии решил сесть на престол Франции, ну и понеслось: высадка в Нормандии, туда-сюда, штурмы, осады и, наконец-то, Азенкур. Под этим самым Азенкуром моё вонючее счастье и упокоилось. Врать не стану, не плакала, быстренько продала поместье и что есть сил рванула в Париж на покорение средневекового мира. Я не солдат, ты же знаешь, махать вашими железячками не обучена, да и на хрена они нужны, если есть красота и обаяние. Сначала я пробовала пристроиться ко двору королевы Изабеллы Баварской, жены бесноватого Карла VI. Мечтала стать фрейлиной, пробиться наверх, засветиться. Я же помню твои рассказы про всяких там графов, баронов, кавалеров, рыцарей. Перед глазами маячили бриллианты, шелка, экипажи, лакеи. Но… кто я такая? Папа такой же мелкопоместный, как и откинувшийся муженёк, никто его не знает, не уважает. А чтобы стать фрейлиной, требуется протекция. У мамы в этом отношении было чуть лучше, отец её служил когда-то мастером арбалетчиков, был человеком с положением, Жан де Бюэй. Не слышал? Вот и при дворе о нём никто не слышал — забыли. Пришлось действовать самостоятельно. Пробиться наверх реально без шансов, все заняты собой, более-менее нормальные мужики, способные поработать толкачами, разобраны. Меня и близко ко двору не пускали, так, прогуляться в саду, постоять перед воротами. Ох, помучилась я… Но всё-таки нашла одного не очень красивого и очень бедного юношу. Юго де Шалон, граф де Тоннер. Тоже не слышал? Ладно. В Париж его занесло случайно, по какому-то там вопросу своего сюзерена тогдашнего герцога Бургундии Жана Бесстрашного. Ну про этого-то ты точно слышал. Я пару раз попалась бедному Юго на глаза, состроила умильное личико, облизнула губки, и он загорелся. Глупый, не оперившийся. Влюбился, естественно, и уже на следующий день священник церкви Сен-Жерве-Сен-Проте нас обвенчал. Церемония ужасная. В виду несостоятельности жениха, ни гостей, ни застолья, лишь холодная постель в трактире и пурга на улице… Зато утром я получила билет в Дижон. Муж оказался обычным валенком, у которого был единственный плюс — графский