Криминалист 12 - Алим Онербекович Тыналин

и лично директору корпорации пришли письма. Отпечатанные на машинке, без подписи, точнее, с подписью «Тень». Отправитель требует пять миллионов долларов в предъявительских облигациях. В случае отказа обещают отравить партию детского питания по всему штату.

— Письма настоящие?

— В них указаны номера партий и даты выпуска тех самых банок, которые попали в больницы, — сказал Томпсон. — Указаны до того, как эти сведения появились в газетах. Значит, писал человек, который травил сам либо стоял рядом.

Я достал блокнот.

— Кто ведет дело?

— Чикагское отделение, там сорок человек плюс почтовая инспекция по линии писем и люди из управления по контролю за продуктами и лекарствами. Возглавляет операцию специальный агент по фамилии Ленахан. — Томпсон сделал паузу. — У них сорок человек ходит по магазинам и опрашивает продавцов, а баночки при этом никто толком не смотрел.

— Как это не смотрел?

— В том смысле, что их исследовали химики, — сказал Томпсон. — Они подтвердили что это цианид. Спасибо, мы уже догадались. А вот когда именно и каким способом эта дрянь попала внутрь герметичной банки, никто пока не сказал. Мембрана и крышка целые, пломба тоже. Значит, по логике руководства корпорации, травят на заводе, но там утверждают что это невозможно, у них там стерильность и три ступени контроля.

— Значит пока не выясним, как травят, нельзя понять, где искать отравителя, — сказал я.

— Наконец-то ты меня понял. — Томпсон вздохнул. — Митчелл, я в жизни не думал, что скажу такую фразу, но я произнесу ее вслух. Мне нужен человек, который сумеет исследовать крышку от банки.

— Спасибо, сэр.

— Не за что, это не комплимент, а диагноз. — Он помолчал. — Плюс есть еще одно обстоятельство, которое вчера вечером прозвучало в кабинете директора и было признано ключевым. Ты сейчас в Иллинойсе. От Карбондейла до Чикаго триста тридцать миль, а от Вашингтона восемьсот. Ты один у тебя нет семьи и детей, тебя не надо снимать с текущей работы, потому что ее вчера закончил.

— Я ее не закончил, сэр. Осталась Филадельфия и…

— Осталось то, о чем ты собирался доложить устно, — сказал Томпсон. — Это никуда не денется. Такер пока в Филадельфии и не уедет, его контора стоит на Делавэр-авеню уже десять лет. А вот ребенок в Милуоки уже сейчас лежит под аппаратом искусственного дыхания.

Возразить на это было нечего.

— Когда выезжать?

— Ты должен был выехать час назад, — сказал Томпсон. — Прайс тебя отвезет в Сент-Луис, оттуда рейсом до Чикаго, билет уже заказан на четырнадцать десять. В аэропорту тебя встретят.

— Мой саквояж после трубы в тюрьме и лесопилки выглядит соответственно.

— Купишь новый и подашь на возмещение, — сказал Томпсон. — Только, Митчелл, ради всего святого, купи заодно костюм. Ты будешь сидеть в помещении корпорации с оборотом в четыреста миллионов, с ее адвокатами в костюмах за тысячу долларов и журналистами из трех газет. А ты сейчас, судя по твоему голосу, выглядишь как человек, которого только что откопали из пещеры.

— Тридцать девять часов без сна, сэр.

— Поспишь в самолете. — Он помолчал. — И еще кое-что. Пресса там свирепствует. Матери в Чикаго выбрасывают детское питание в мусор целыми ящиками, по радио уже второй день обсуждают, безопасно ли вообще кормить ребенка из банки. Ты никому ничего не говоришь, вообще ничего, даже «без комментариев». Всю прессу ведет Ленахан.

— Понял.

— Очень сомневаюсь что ты понял, — сказал Томпсон. — Ты никогда не понимаешь с первого раза. Митчелл, там пять человек в больнице. Постарайся, чтобы больше жертв не было.

— А как ваш счет, сэр?

— Двадцать третий день, — сказал Томпсон. — И я вешаю трубку, пока ты мне его не нарушил.

* * *

Самолет сел в О’Хара в шестнадцать двадцать.

Я проспал весь полет и проснулся от толчка при касании полосы, с тем мутным ощущением, которое бывает после сна в кресле.

Костюм я все-таки купил в Сент-Луисе, в аэропортовом магазине, за сорок два доллара. Серый, недорогой, из ткани, которая не мнется, потому что синтетики в ней больше, чем шерсти. Переоделся в туалете, старый выбросил в урну вместе с брюками, в которых ползал по трубе.

У выхода из зала прилета стоял человек с табличкой, на которой значилась моя фамилия.

Лет тридцати пяти, в темном костюме, коротко стриженный.

— Специальный агент Митчелл? Ричард Фаррелл, чикагское отделение. Машина внизу.

Ехали мы сорок минут.

Чикаго в мае выглядел серым и ветреным. С озера тянуло холодом, температура держалась около пятидесяти пяти градусов, ниже, чем в Иллинойсе на юге, откуда я вылетел этим утром. По Кеннеди-экспрессуэй шел плотный поток, справа тянулись кирпичные дома, склады и вывески.

Фаррелл говорил всю дорогу.

— Хронология такая, — начал он. — В понедельник, седьмого мая, в больницу Святого Луки в Чикаго поступил мальчик двух лет с судорогами. Врачи думали что у него эпилепсия. Во вторник в другую больницу поступила женщина сорока одного года с теми же симптомами. Диагноз опять неверный.

— Когда сообразили что это не так?

— В среду, девятого. В детскую больницу в Милуоки привозят девочку полутора лет, там дежурил врач, который в шестьдесят восьмом работал в токсикологическом центре. Он почувствовал запах.

— Горький миндаль?

— Именно, — сказал Фаррелл. — Хотя его чувствует не всякий, это наследственная особенность. Ему повезло, точнее, девочке повезло. Он сразу ввел нитрит натрия и тиосульфат, через два часа поднял тревогу по трем округам.

— Как вышли на пюре?

— Мать сказала, что девочка съела полбаночки и отказалась доедать, — сказал Фаррелл. — Оставшаяся половина стояла в холодильнике. Ее отвезли в лабораторию и нашли цианид. Дальше стали опрашивать семьи остальных четверых, у всех оказалось одно и то же. Яблочное пюре «Санбейби», куплено в разных магазинах в разные дни.

— В магазинах какой сети?

— Все пять случаев сеть «Эйпекс Маркетс», — сказал Фаррелл. — Она принадлежит той же корпорации, что и завод. «Эйпекс Фудс» владеет производством и торговой сетью.

Я записал.

— Сколько банок изъяли?

— С полок сняли всю торговую марку по двум штатам, — сказал Фаррелл. — Это около четырехсот тысяч банок. Проверить успели тысячи полторы. Нашли еще шесть зараженных, все нераспечатанные из магазинов вдоль трассы девяносто четыре.

— Значит, всего одиннадцать.

— Одиннадцать известных, — поправил