Не стучите по артефакту! - Андрей Куняев

class="p1">Жалобу написала Лариса Николаевна Тихомирова, Садовая, восемнадцать. Муж работает в МИББ, его прижали, она и подписала. Но что, если она и подкинула порошок?

Может, она раньше уже бывала в мастерской отца, и её визит засчитался за дружеский?

Лариса Николаевна заготовила какую-нибудь легенду про сломавшуюся духовку, но заглянула, увидела мою спину, сунула пакетик и удалилась тихонько.

Кузьмич кашлянул.

— Найду! — сказал я вслух. — Разберёмся!

Встал и пошёл одеваться. Нужно было поговорить с Ларисой Николаевной.

На улице снег лежал тонким слоем — городской, мокрый, примятый чужими подошвами. Он едва выпал, а уже выглядел усталым.

Я шёл через двор, держа руки в карманах. Шарф намотал до подбородка, потому что декабрь — это декабрь, сколько ни убеждай себя, что идти недалеко.

Садовая улица была в двенадцати минутах пешком, если не срезать через стройку. Я и не срезал. Шёл и ещё раз перебирал в голове всех, кто был в тот вечер в мастерской.

А вдруг всё проще, и порошок подкинул кто-то из клиентов? Или сам Семён Аркадьевич?

Семён Аркадьевич…

Хотя подозрения в первую очередь падали на него, я не верил в его виновность.

Рекомендован Леной. Лицензия, накладные, сертификаты — всё с синими печатями. С сетями вообще не работает. Зачем ему подкидывать мне порошок?

Но пакет с порошком нашёлся именно в его ящике!

И ещё… фасовка эта фабричная… На рынке компоненты так не пакуют — там развесной товар в полиэтилене или крафт-бумаге с ценником от руки. А это была складская или производственная фасовка, внутренняя. То, что идёт в цепочке поставок до того, как попадает в розницу.

Нелегальный компонент в фабричной упаковке — это не то, что достанешь на барахолке. Это либо утечка со склада, либо образец для внутреннего использования, либо что-то с чёрного рынка, где торгуют партиями, оптом. И тут Семён Аркадьевич вполне подходит.

Я так задумался, что ступил в схваченную ледком лужу посреди тропинки.

Пожилой мужчина с сумками, идущий навстречу, остановился в нерешительности, не желая тоже шагать в лужу. Я посторонился, он доброжелательно кивнул

Вид соседа почему-то напомнил мне одно имя — Виталий Борисович Морозников.

Имя всплыло само, как всплывает то, что долго лежало в голове на полке под названием «потом разберусь».

Я столкнулся с этим именем дважды, и оба раза в одном качестве. Сначала Виктор Борисович отказал в поставках отцу. Потом отказал мне. Та же подпись, та же формулировка, почти слово в слово.

Борисович Морозников был официальным поставщиком мано-кристаллов и рунных плат.

Я остановился.

Вот что я упустил: они с отцом были знакомы. Он приходил в мастерскую. Видел планировку, знал, как расставлено оборудование, знал наш ритм работы. И он был свой. Раньше был.

Я медленно выдохнул.

У Виталия Борисовича по роду деятельности есть доступ к фабричным компонентам. Есть возможность держать незарегистрированный товар, у оптовиков это случается — серые схемы, образцы без маркировки, которые «не для продажи». И есть мотив, раз он работает в связке с теми, кому мастерская поперёк дороги.

Так что сбрасывать его со счетов нельзя. Но как его можно проверить, имя на руках только адрес фирмы?

Дошёл до нужного дома, и мысли сами собой прервались.

Садовая, восемнадцать. Старая пятиэтажка, рябиновый куст под окнами первого этажа, весь в тёмных мокрых ягодах.

Я постоял секунду у подъезда, глядя на домофон с треснувшей панелью.

Вопросы к Виталию Борисовичу подождут. Сначала — Лариса Николаевна.

Домофон хрипнул и умолк, не ответив. Я нажал вызов ещё раз.

— Кто? — голос был тихий, испуганный.

— Тихонов. Алексей. С Первомайской, мастерская. Лариса Николаевна, я не ругаться, я поговорить.

Долгая пауза. Уже решил, что она не откроет, но замок щёлкнул.

Подъезд был обычный: исцарапанные перила, запах сырости и чужого ужина, лифт с наполовину отклеившейся табличкой «Грузоподъёмность 400 кг».

Я поднялся пешком. На третьем этаже дверь с номером восемь была уже приоткрыта — женщина в байковом халате придерживала её рукой и смотрела сквозь щель.

Лет шестидесяти, может, чуть меньше. Высветленные волосы убраны назад, глаза покрасневшие. Из-за двери пахло корицей и чем-то печёным.

— Алексей Тихонов, — повторил я спокойно. — Сын Сергея Ивановича. Я знаю, что вы написали жалобу.

Она поморгала.

— Откуда знаете?

— Мне её проверяющие показали. Впустите?

Она посторонилась.

Кухня была небольшая, чистая, с геранью на подоконнике и холодильником, который гудел чуть громче, чем положено. Рунный контур был слегка перегружен, у половины старых марок такая болезнь.

Всё это я отметил мысленно и тут же выбросил из головы — не за этим пришёл.

Лариса Николаевна уже снимала с плиты чайник. Руки у неё и правда дрожали. Совсем чуть, но я заметил.

— Садитесь, — она кивнула на табурет. — Мужа нет дома, если вы за ним.

— Нет, не за ним.

Она наконец посмотрела на меня прямо.

— Его вызвали к начальнику, — сказала она, ставя чашки. — В прошлую пятницу. Велели взять жалобу на подпись, иначе отправят на пенсию. А у нас ипотека ещё до конца не выплачена…

Она замолчала. Налила кипяток, не спрашивая, нужен ли мне чай.

— Понимаю, — сказал я. — Но я не за этим пришёл.

— А за чем?

— Расскажите, пожалуйста всё, что вы знаете про эту историю. Может, они ещё о чём-то просили? Как-то давили на вашего мужа? Предлагали, например, передать мне какой-нибудь компромат?

— Да что ж мы, звери совсем? — удивилась Лариса Николаевна. — Не было такого.

— А что тогда было?

Женщина вздохнула и начала рассказывать про то, как к мужу придираются на работе, как премии лишают за любую оплошность. Система у них балльная, за каждую мелочь — штраф…

Я слушал и понимал, что она не врёт. Не было с мужем разговора про пакет с порошком.

Тем не менее, дослушав Ларису Николаевну до конца, я сказал:

— Спасибо. Это важно.

Допил чай одним глотком и поднялся. Она проводила меня до прихожей, там остановилась, потрогала рукой косяк.

— Алексей Сергеевич, вы уж не обижайтесь на нас. Муж — хороший человек. Просто боится. У нас дети, двое, ипотека…

— Знаю. Если вспомните что-то ещё — звоните в любое время. — Я достал телефон, показал номер, подождал, пока она запишет. — И мужу передайте: я не держу зла. Ни на него, ни на вас.

Она кивнула, и в глазах у неё блеснуло облегчение. Так бывает, когда ждёшь,