Не стучите по артефакту! - Андрей Куняев

И тут в дверь постучали.

Я отпёр дверь и сразу узнал двух вчерашних проверяющих. Сегодня позади них стоял третий. Он был постарше, в пальто, с папкой под мышкой. Старший инспектор, наверное. У него было нехорошее такое лицо.

Порог они на этот раз перешагнули без задержки.

Я придержал дверь, пропуская. Знак на косяке молчал.

— Инспектор Горохов, МИББ, — представился старший, показывая удостоверение. — Внеплановая проверка по жалобе потребителя. — Он раскрыл папку и положил на стойку лист. — Ознакомьтесь.

Я ознакомился. Жалоба была написана аккуратным женским почерком — про компоненты с сомнительным происхождением, про неуверенность в качестве работ. Подпись внизу: Лариса Николаевна Тихомирова, улица Садовая, дом восемнадцать. Это было совсем рядом.

— Можем начать осмотр? — спросил Горохов.

— Пожалуйста, — разрешил я.

Двое помладше двинулись по мастерской с привычной деловитостью — проверяли журналы, заглядывали в ящики. А Горохов сразу пошёл к стеллажу с расходниками, как человек, который знает, куда идёт.

Остановился у второй снизу полки. Взял с неё небольшой бумажный пакет. Тот самый, без маркировки.

Развернул. Осмотрел. Достал из папки прозрачный пакет для улик, поместил содержимое, запечатал.

— Кристаллический порошок без маркировки ЕМР, — сказал он. — Фиксируем.

О том, что этот пакет я нашёл утром на ящиках и его не было в накладных, говорить было бессмысленно — Горохов уже писал акт.

Его рука двигалась ровно, привычно — человек составляет акты каждый день и не тратит на это лишних нервов. Двое его помощников закончили с журналами и стояли у двери.

Кузьмич заворочался в своём углу.

Я покосился на него. И тут он кашлянул.

Негромко, почти беззвучно — сухой, короткий звук. За всё время, что я его знал, ни разу не слышал ничего подобного.

— Тихонов, — сказал Горохов, подвигая ко мне бумаги. — Подпишите акт.

Я начал читать. Медленно, строку за строкой. Горохов ждал.

— Подпишу с возражением, — сказал я.

— Ваше право.

Я вписал от руки в нижней части: «С актом не согласен. Указанный компонент не является частью поставки и не вносился мной в оборот. Прошу проверить происхождение».

Подписался. Поставил дату и попросил:

— Копию, пожалуйста.

Горохов достал из-под копирки второй экземпляр — у него всё было заготовлено. Протянул. Убрал папку под мышку.

— По результатам проверки комиссия рассмотрит вопрос о приостановлении действия лицензии, — сообщил он. — Уведомление получите в установленный срок.

— Понял, — сказал я.

Они ушли. Дверь закрылась. Знак на косяке по-прежнему молчал.

Я стоял с копией акта в руках.

Кузьмич опять начал кашлять — тихо, надсадно. Звук был сухой, нехороший, как будто что-то зацепилось внутри и никак не могло выйти.

В доме завелась чужая вещь. И дом это почувствовал.

После полудня явился Денис. Контрольную он написал успешно, но настроение я ему тут же испортил.

Виктор Палыч пришёл следом. Без звонка, что само по себе было неприятным знаком.

Мастерская была открыта, и он тихонько вошёл, замялся на пороге.

Денис в это время был в подсобке — я отправил его разбирать ящики с расходниками. Хорошая работа, спокойная. Ему сейчас такая была нужна, а то он требовал всем звонить и со всеми ругаться.

Виктор Палыч снял шапку.

— Есть разговор, — сказал он.

Я отложил журнал и кивнул на табуретку у верстака. Виктор Палыч сел, положил шапку на колени.

— Жалобу написала Лариса Николаевна, — сказал он без предисловий. — Из третьего подъезда. Третий этаж, крайняя квартира.

Я и сам это знал, а потому только кивнул в ответ.

— Муж у неё в МИББ работает, — продолжил Палыч. — Не инспектор, а что-то по документообороту. Его вызвали к начальнику и объяснили, мол, если хочет, чтобы к нему не было вопросов, пусть жена подпишет заявление. Уже готовое. Ей оставалось только подпись поставить.

— Понятно, — сказал я.

Голос звучал ровно. Я это заметил и немного удивился себе. Потому что внутри уже накопилось что-то холодное, тяжёлое, с острыми краями.

Они взяли человека, который не имел ко мне никакого отношения. Использовали его страх. Нормальный человеческий страх за семью, за рабочее место.

— Она знает, что я знаю? — спросил я.

— Нет. Я ей ничего не говорил.

— Правильно.

Виктор Палыч помолчал. Потом достал из портфеля распечатку в несколько страниц, скреплённых степлером.

— Я набросал план возражения, — сказал он, выкладывая бумаги на верстак. — Я не юрист, но с бумагами работаю лет сорок уже. У тебя есть три основания: первое — жалоба составлена лицом, которое не является клиентом мастерской, что нарушает порядок инициирования внеплановой проверки. Второе — в предыдущих актах осмотра данный компонент не зафиксирован. Третье — временной разрыв: поставка вечером, проверка утром, промежуток — восемь часов. Ночных часов, не рабочих. Формально немаркированный порошок поступил к тебе только сегодня и не мог пройти оформление.

Я взял листы. Пробежал взглядом. Палыч писал чётко, без воды, с правильными номерами статей. Не знаю, откуда он их взял: может, погуглил ночью, может, у кого-то спросил.

— Добавлю ещё один пункт, — сказал я.

— Добавляй, конечно.

Я взял ручку и дописал, что компонент не был внесён в электронный журнал, где фиксируется каждый заказ, каждый расходный компонент, поставщик, накладная, дата. Там нет ни одного незарегистрированного компонента. Ни одного пробела, кроме заказа бабы Нюры, и то я потом дооформил с объяснением. Журнал вёлся с первой недели — это можно проверить.

Я вписал это аккуратно и передал лист обратно Палычу.

Он прочитал. Кивнул.

— Хорошо. Давай будем писать чистовик.

Мы работали минут двадцать. Палыч диктовал, я писал.

Он знал, как строится официальный документ, я знал, что именно нужно объяснить. Получалось складно и даже убедительно, хотя я не очень верил, что это поможет. Ведь дело было не в документах, а в страстном желании «МагСервиса» прикрыть мастерскую.

Из подсобки донёсся негромкий стук — Денис передвигал ящики.

А потом в углу зашёлся кашлем Кузьмич.

Виктор Палыч поднял голову. Посмотрел в угол.

— Домовой? — спросил он.

— Он, — сказал я. — Болеет.

Виктор Палыч не удивился.

— В нашем доме тоже был домовой, Липуня, — сказал он. — Давно. После ремонта в девяносто восьмом ушёл. Мы тогда плинтус по дурости поменяли — он и ушёл.

Я посмотрел на Кузьмича, он не отреагировал. Показался, но сидел, ссутулившись.

— Поправится? — спросил