Костры СССР - Владимир Борисович Журавлев

рот остались лежать в безымянном лесочке, где схлестнулись с фашистами в кровавой рукопашной. Один батальонный комиссар остался из старших командиров, уцелел за счет звериного чувства на опасность, боевого опыта да огромной удачи. Вот и останавливай гитлеровцев как хочешь. А не остановишь… и об этом лучше не думать.

Красноармейцы торопливо рыли окопы и стрелковые ячейки, угрюмо поглядывали на дорогу, выходящую из далекого леса на горизонте. Пока что по ней катились только отставшие машины и телеги отступающих частей, но чудилось, чудилось уже за горизонтом грозное рычание вражеской техники. А патронов — на один короткий бой…

Комиссар забрал у ординарца фляжку с водой, жадно присосался. И плевать, что теплая. Хорошо, что хоть такая пока есть. Но скоро кончится. Солнце палит немилосердно, пыль рвет горло, глотают бойцы воду и не могут напиться. И все поглядывают на далекий лесок.

— Товарищ батальонный комиссар, кажись, подкрепление идет, — подал голос ординарец.

Комиссар поглядел на дорогу и грязно выругался. Он просил подкрепление! Не десяток подростков в мешковатой форме, а подкрепление! Но, похоже, это все, кого командир корпуса смог отправить ему в помощь.

Прибывшие выстроились перед ним неровной шеренгой. Комиссар неприветливо оглядел их. Сопляки какие-то.

— Товарищ батальонный комиссар, бойцы Московского добровольческого комсомольского полка прибыли в ваше распоряжение, — интеллигентным негромким голосом доложил сутулый юноша.

Комиссар внутренне покривился. Он терпеть не мог чересчур грамотных. Вечно они возражают, на всё у них, видите ли, собственное мнение!

— Почему без патронов, комсомольцы? — язвительно спросил комиссар. — Так убегали, что растеряли? Полк, говорите? А остальные где? К мамке под юбку спрятались?

— Стреляли, потому патроны кончились, — сухо сказал сутулый комсомолец. — А полк погиб. Мы — всё, что от него осталось.

— Воевать не умеете! — не задумываясь отрубил комиссар.

— А вам обязательно надо унизить подчиненных? — неприветливо спросил боец. — Без этого не командуется?

Комиссар Галан ощерился. Именно этого он и добивался — чтоб ему возразили. Чтоб вылез самый смелый и активный! И тогда — смять его, растоптать! А потребуется — расстрелять! И тогда остальные подожмут хвосты и будут беспрекословно выполнять приказы, как положено в Красной Армии! Задача любого командира — задавить любые попытки неповиновения! Чтоб боялись командира сильнее танков! Жестоко, да, но на том стоит армейская дисциплина, без этого позиции не удержать, побегут бойцы при первых же выстрелах.

Что-то сверкнуло на гимнастерке комсомольца. Комиссар шагнул вперед, пригляделся. И нехорошо усмехнулся. Красная звезда в пламени. Знакомый значок. Большими дураком надо быть, чтоб носить его открыто. Нет больше кимовцев, вычеркнула их из истории карающая рука революции.

— Кимовец? Не всех, выходит, еще перебили? Перебьем, обещаю!

И протянул руку, чтоб сорвать значок. Комсомолец неуловимо, мягко отстранился. Слегка опустил голову. Весь как-то словно подобрался. И батальонный комиссар вдруг обратил внимание, что винтовку боец держит не по уставу, дулом вниз. Не по уставу, но привести в боевое положение — одного движения хватит.

Комиссар опустил руку. Нет, он не испугался. Но было что-то этакое в фигуре кимовца. Четко ощущалось, что схвати комиссар значок, дерни — тут и останешься с пулей в башке. Да и остальные комсомольцы как-то… как будто ощетинились.

— Винтовка почему без штыка? — перевел комиссар разговор на другое.

— Пристреляна без штыка. Снайперский вариант.

Комиссар недоверчиво прищурился. Снайпер? Редкий зверь.

— Старшина! — позвал комиссар. — Захаров! Прими пополнение! Патронов им выдели, распредели как-нибудь!

И добавил уже для комсомольцев:

— Ну что, москвичи, патроны для вас найдем, а вот еды, к сожалению, нет. Ресторан немножко отстал, но к вечеру обещались!

— Мы еду и не просим, — все так же сухо сказал кимовец. — Все равно здесь все останемся. Мы позиции не бросаем. Разрешите приступить к обустройству ячеек, товарищ батальонный комиссар?

— Разрешаю, — усмехнулся комиссар. — Идите. Не до споров сейчас, врага бить надо. А вот после боя договорим.

Комсомольцы ушли на позиции. Комиссар проводил их взглядом. Двенадцать сопливых пацанов и одна девчонка-санинструктор, самая крупная среди них, кстати. Такая, пожалуй, запросто на себе раненого вытащит. Не то что остальные задохлики — винтовки при ходьбе прикладами за землю цепляют! Пополнение, мать их…

Он со злостью оглядел поле. Место для позиций неудачное, но нет рядом подходящих для обороны мест. Ни высотки, ни крутого берега реки — чистое поле, обходи по флангам кто хочешь и на чем хочешь! Бойцов — на одну усиленную роту, да и те уже битые, пуганые, внутренне уже готовы отступать. А отступать нельзя. Приказ — стоять насмерть.

Комиссар выругался и собрался снова бегать вдоль окопов. Подбодрить, поддержать, приказать. Бойцы должны видеть, что командир — с ними. И если что — шлепнет без сомнений.

И тут наконец от сборного пункта прибыло настоящее подкрепление. Две сорокапятки. Всего две. Но — пушки! А с пушками есть надежда остановить и броневики, и, если повезет, и танки! Не уничтожить, нет, хотя бы остановить, и то хлеб!

Молоденький лейтенант-артиллерист слегка убавил его радость, когда сказал, сколько и каких снарядов приходится на один ствол. Комиссар тоскливо выругался, но потом махнул рукой и успокоился. В конце концов, десять осколочных снарядов — это намного лучше, чем вообще ничего!

Комиссар быстро договорился с артиллеристами, что те встанут под прикрытием линии окопов, и даже отправил им в помощь отделение бойцов, чтоб помогли обваловать позиции. Бойцы поднимались с ворчанием, неохотно. Они все и так вымотались на рытье окопов и на дядю пахать явно не стремились. Комиссар мгновенно озверел, с размаху влепил ближайшему в ухо и бешено зашипел:

— Что, твари, без пушек против танков хотите остаться⁈ Приказы старшего по званию отказываетесь выполнять? Застрелю! Бегом!

Бойцы прониклись серьезностью момента, подхватили лопаты и тяжело побежали. Комиссар усмехнулся с мрачным удовлетворением. Это война, сволочи, тут уговаривать не будут!

Бой начался как-то быстро и обыденно. Выкатилась из-за дальнего леса парочка броневиков, раскатилась в стороны от дороги, хлестнула пулеметными очередями по красноармейским позициям, и началось. Развернулась в длинную цепь пехота, пошла перебежками за броневиками, ахнула торопливо сорокапятка, оглушительно затрещали винтовки.

— Беречь патроны! — заорал батальонный комиссар. — Подпустить на дистанцию поражения! Подпустить!

Не выдержал и побежал по окопам, тычками и криками восстанавливая порядок. Опомнились и подключились сержанты, и скоро только одна винтовка на фланге била редко и неторопливо.

— С-сука! — вызверился комиссар и помчался, пригибаясь, туда.

Влетел в окоп, увидел, как дернулась от выстрела сутулая спина кимовца, в ярости схватил его за воротник.

— Отпусти, — внятно сказал стрелок. — Я пулеметчиков выбиваю.

Комиссар выдохнул и отпустил. Хотел сказать что-нибудь язвительное, но тут вдруг взметнулась земля, и по голове тупо