Костры СССР - Владимир Борисович Журавлев

ударило. Снаряд, отстраненно понял он. Засекли снайпера. Поднялся на ноги, выплюнул землю, выглянул из окопа. Так и есть, танки. Три серые коробочки неторопливо ползли по полю. Вроде и немного — но танки! А у артиллеристов только осколочные снаряды.

Через несколько минут артиллеристов можно было уже не учитывать. Немецкие танкисты уничтожили стоящие в чистом поле пушки быстро и умело. И снова поползли вперед. А за ними — броневики. А за броневиками пошла пехота…

И бойцы побежали. Сначала по одному, ползком, а потом словно лавина сорвалась. Слепая, обезумевшая лавина.

— Куда⁈ — потрясал наганом батальонный комиссар. — Стоять! Назад!

Его торопливо оббегали с обезумевшими лицами. Комиссар выстрелил раз и другой — никакого результата. Торопливо бросился обратно в окопы. Тут же наткнулся на убитую комсомолку-санинструктора. Девушка лежала, широко раскинув руки, перечеркнутая пулеметной очередью. Ее винтовка сиротливо валялась на бруствере — она стреляла до последнего момента своей короткой жизни.

Он нашел комсомольцев на левом фланге, у самой дороги. Они лежали, вжавшись в землю, и стреляли расчетливо и не спеша, как будто не на них ползла неотвратимая бронированная смерть. Двое пареньков возились с пулеметом, торопливо расчищали лопатками сектор для стрельбы.

— Одна лента осталась! — сверкнул зубами один из них. — Надо потратить с толком!

А потом комсомолец вдруг дернулся, провернулся и упал. Шальная пуля попала безошибочно, точно в голову.

Кимовец-снайпер перестал стрелять, обернулся. Глянул на комиссара пронзительно и нечеловечески остро.

— Что, комиссар, всех перестрелял, некому больше пойти с гранатами под танки? — донесся до комиссара его хриплый голос.

Комиссару стало страшно. Он вспомнил, где и от кого слышал эти слова.

Ударил совсем близко разрыв. Комиссар пригнулся и невольно отступил. А потом развернулся и побежал.

За его спиной снова звонко выстрелила винтовка. И еще раз. И еще. Комсомольский добровольческий полк вел свой последний бой, старался забрать как можно больше вражеских жизней, чтоб именно их не хватило гитлеровцам под стенами Москвы.

Четко застучал станковый пулемет, страшным фланговым огнем выкашивая пехоту — и исчез во взрыве. Последний раз выстрелила снайперка, сверкнула саперная лопатка, дико закричал гитлеровец с разрубленным плечом, и автоматные очереди многократно перечеркнули грудь отчаянного кимовца…

А батальонный комиссар Галан через трое суток вышел с группой бойцов к сборному пункту. Повелительно приказал бойцам заградотряда проводить его к командиру, но пограничники скользнули равнодушными взглядами по его знакам различия, по документам — и провели совсем в другую сторону…

— Левка! — вырвалось радостное у батальонного комиссара при виде знакомой фигуры с шинелью, наброшенной на плечи.

Лев Мехлис бросил на него холодный взгляд и словно не узнал.

— Это он сбежал из прикрытия переправы? Расстрелять. Перед строем.

И Лев Мехлис стремительно ушел, явно на втором шаге выкинув личность приговоренного из головы.

— А что я мог сделать один против танков? — крикнул батальонный комиссар Галан. — Я не виноват!

Дуло винтовки равнодушно ткнуло ему под лопатку.

И в последний миг его жизни вдруг встало перед его глазами давнее, вроде бы надежно вычеркнутое из памяти событие.

— Что же ты творишь⁈ — словно издалека снова хрипел ему голос непонятного музыканта. — Всех сожгли костры революции, с кем встанешь против танков⁈

Усмехнулся на эти слова бывший капитан ВЧК-ОГПУ Леонид Галан. Мол, да, славно поработал и не жалею ни о чем! Перестрелял, передавил романтиков революции, победил безоговорочно! Потому что во всех своих ипостасях, всегда Леонид Галан оставался боевым псом сильного государства. А романтики сильному государству… не нужны. Неудобные они. Спорят, вопросы задают, на все имеют свое мнение. Ну вот их и нет.

Поэтому он поднял голову смело и принял заслуженную смерть от своего сильного государства бестрепетно, без сомнений в сердце.

-=-=-

Нескончаемая колонна беженцев медленно тащилась от разбитого моста обратно, уменьшалась постепенно — счастливцы, имеющие сельскую родню, рассасывались по деревням переждать страшное лихолетье. Кто возвращался в город — брели все какие-то серые, подавленные, покрытые дорожной пылью.

Только одна группа выделялась ярким пятном. Детский музыкальный ансамбль оставил свои громоздкие инструменты на обочине и шагал в обратно в город целеустремленно, сосредоточенно, словно имея перед собой четкую цель. И у каждого на груди с вызовом пламенел пионерский галстук.

Гитлеровцы появились неожиданно. Приглушенно загудели моторы, и по мгновенно освободившейся дороге не спеша покатили грузовики. Солдаты поглядывали сверху на беженцев, перешучивались, сверкали довольными улыбками, но в целом на жалкую толпу у обочины не обращали особого внимания.

А вот два мотоцикла с пулеметчиками в колясках покатили вдоль колонны уже конкретно, с видом охотников, заметивших добычу. И еще один мотоцикл остановил колонну далеко впереди.

Солдат поднял руку и повелительно закричал:

— Kommissare? Kommuniste? Juden? Forwarts!

Никто в колонне не пошевелился. Поначалу. Потом кого-то стали настойчиво выталкивать из толпы наружу. А гитлеровец на мотоцикле повел взглядом по беженцам — и уставился на красные галстуки.

— Ну вот, ребята, и нашло нас наше поле Куликово, — тихо прошептала девочка-подросток и сжала побелевшими пальцами футляр с кларнетом. — Все помните, как учил Леон Иванович? Начну стрелять — сразу бегите к лесу. Да не как бараны бегите, а врассыпную, пригибаясь… Все поняли?

— Машка, не дури! — яростно прошептали ей в ответ. — Ты девочка! Отдай пистолет нам!

— Сами дураки. Я кимовка. Меня учили стрелять, а вас нет.

— Машка…

— Всё, не спорьте, я пошла. И… отомстите за меня, кто уцелеет. Я им живой не дамся.

Не слушая больше сердитого шепота за спиной, она выступила вперед и пропела ангельски нежным голоском:

— Herr Offizier, schauen Sie bitte dieses Wunder an!

Мол, посмотрите, какое я вас сейчас чудо покажу! И опустилась на коленки прямо в пыль перед мотоциклом. Гитлеровцы заинтересованно склонились, а двое так даже подошли поближе.

Тонкие девичьи пальчики отщелкнули застежки футляра. Сверкнул золотом на черном бархате благородный инструмент.

Откинулась потайная крышка сбоку. Небольшой пистолет с перламутровыми накладками на рукоятке уверенно лег в узкую ладошку…

Вообще у дамского пистолета мощность не впечатляет. Пуля запросто может застрять в толстой шинели, отрикошетить от медали, ребра или даже документов в нагрудном кармане… но это если стрелять на дистанции и в корпус. А она стреляла в упор.

И целилась в горло.

Последний патрон она оставляла для себя. Но увлеклась, растратила все. Впрочем, гитлеровцы сделали работу за нее, опомнились и застрелили, и в бешенстве еще искололи неподвижное тело штыками. А потом принялись поливать свинцом убегающих подростков. Так что до леса добежали только трое. Добежали, укрылись за спасительными стволами. Один из них обернулся и яростно пообещал:

— Отомстим, Маша, всем отомстим!