Сталин. Дело Кирова - Роман Котик

— Почему?

— Потому что докладу нужен только один вывод.

Он сел на пустой стул и взял красный карандаш Орлова.

— Что ты хочешь с ним сделать?

— Вернуть с правками.

— Кому?

— Всем, кто уже получил.

— Тогда ты его признаешь.

— Признаю только текст после правок.

— А старый останется у тех, кому удобнее старый.

— Поэтому оба будут приложены.

Орджоникидзе бросил карандаш на стол.

— Бумага с твоей подписью победит бумагу без подписи.

— Не всегда.

— Тогда зачем ты здесь сидишь?

Орлов придвинул к себе чистый лист.

— Чтобы подпись перестала появляться после исполнения.

Он продиктовал заголовок: «О порядке оформления решений, затрагивающих задержание, перевод и отстранение работников партии, хозяйственных органов и Красной армии».

Каганович остановил секретаря на первой строке.

— Ты одним решением связываешь ЦК, Совнарком и армию.

— Нет. Я связываю моё имя.

— Тогда напиши только про указания товарища Сталина.

— Напишем. Любое распоряжение, переданное от моего имени, действительно для задержания или снятия только при наличии номера секретариата и фамилии принявшего.

— Устные разговоры?

— Записываются в тот же день. Кто слышал, что именно поручено, время и кому передано.

— Политбюро ты тоже будешь стенографировать?

— Решения Политбюро уже протоколируют.

— Не все разговоры становятся решениями.

— Поэтому их нельзя выдавать за решения.

Молотов предложил добавить: проект, разосланный для замечаний, не исполняется до утверждения. Ворошилов потребовал отдельную строку для военных приказов. Орджоникидзе — для снятия директоров и инженеров. Ягода молчал, пока не дошли до задержаний.

— Оперативное распоряжение невозможно регистрировать в твоём секретариате до исполнения, — сказал он. — Иногда решение принимается в минуту.

— Решение НКВД не надо регистрировать здесь. Только если вы ссылаетесь на меня.

— Тогда я не буду ссылаться.

— И будешь отвечать своим приказом.

Ягода попросил записать эту фразу. Поскрёбышев записал.

— Теперь любой начальник управления скажет, что действовал без ведома Сталина, — сказал Каганович.

— Если действовал без ведома, пусть так и говорит.

— Ты отрезаешь себе возможность давать устные поручения.

— Нет. Отрезаю им возможность дописывать к поручению то, чего не было.

Орлов вернулся к чужому докладу. Красные исправления занимали почти половину строк. Он не убрал проверку бывших оппозиционеров полностью. Потребовал разделить списки на тех, против кого есть сведения о подготовке насилия, уничтожении документов, связи с убийцей или попытке побега, и тех, чья единственная отметка относилась к старой партийной принадлежности.

— Вторых не трогать? — спросил Каганович.

— Проверять без задержания и снятия. Если должность даёт доступ к оружию, шифрам или перевозкам, ограничение оформляет руководитель ведомства с указанием замены.

— Это и есть недоверие.

— Да. Но не приговор.

— На заводе человек узнает, что ему не доверяют, и будет ждать ареста.

— Пусть знает, какое решение принято. Сейчас он узнаёт только, что пропуск не работает.

Орджоникидзе взял лист.

— В промышленной части добавь простой, брак и срок замены. Иначе райком напишет «снят без последствий», а часы опять останутся без хозяина.

— Добавьте, — сказал Орлов.

Ворошилов потребовал для армии указывать, кто принимает подразделение и какие учения или перевозки меняются. Ягода заметил, что так оперативная проверка станет известна слишком многим.

— Тогда не снимайте командира, пока не готовы взять ответственность за часть, — сказал Ворошилов.

— Ты опять прикрываешь армейскую касту.

— Я прикрываю полк от твоего пустого кресла.

Орлов не вмешался. Реплика Ворошилова была удобной, но не полной. Командир мог использовать часть, чтобы скрыть следы или поднять людей. Он добавил исключение: при подтверждённой непосредственной угрозе особый отдел вправе изолировать командира немедленно, однако в течение шести часов обязан передать основание военному прокурору и наркому обороны.

— Слово «подтверждённой» кем? — спросил Ягода.

— Тем, кто подпишет распоряжение.

— То есть моим начальником особого отдела.

— Его фамилия и останется.

К полудню новый текст занял три страницы. Чужой доклад приложили четвёртой частью с красной надписью: «Не утверждался. Исполнению не подлежит». Орлов подписал надпись, затем основной порядок. Молотов и Ворошилов поставили подписи как исполнители по своим ведомствам. Каганович приложил особое мнение, но тоже расписался в ознакомлении.

— Ягода? — спросил Орлов.

Нарком прочитал строку о регистрации протоколов.

— Здесь написано, что первый экземпляр допроса по делу Кирова получает прокуратура.

— Если допрос используется для кадрового решения или обвинения в политическом центре.

— Следствие ещё не закончено.

— Поэтому и нужен первый экземпляр.

— Это уже другой вопрос.

— Он появился в чужом докладе. Там выводы следствия стали моим решением.

Ягода подписал ознакомление, но не согласие. Поскрёбышев отметил это словами, не оставив пустой графы.

Помощник Кагановича по-прежнему сидел у двери. Орлов спросил, кому он передал первые три экземпляра.

— Курьеру отдела.

— Фамилия?

Помощник назвал.

— Где он?

— В отделе его нет с ночи.

— Домой ходили?

— Дверь закрыта.

— Семья?

— Жена говорит, вызвали на работу.

Каганович отложил особое мнение.

— Розыск через милицию. Не через НКВД.

Ягода повернулся к нему.

— Почему?

— Потому что четвёртый экземпляр приняли у тебя.

— Ты обвиняешь мой секретариат в исчезновении курьера?

— Я не хочу, чтобы его нашли только твои люди.

Орлов назначил совместный поиск: милиция устанавливает маршрут, прокуратура опрашивает семью, НКВД проверяет, не задержан ли курьер под другой фамилией. Каждый канал докладывает отдельно.

— А аппарат ЦК? — спросил Каганович.

— Даёт фотографию, жетон и точное время выхода.

— Он мой сотрудник.

— Поэтому твой аппарат не ищет его один.

Каганович хотел возразить, но помощник у двери сказал:

— Фотографии в личном деле нет.

— Почему?

— Карточку забирали для замены.

— Кто?

— Секретарь отдела.

Фамилия секретаря уже встречалась: он принимал вторую областную справку и переносил карточки бывших оппозиционеров. Поскрёбышев записал её рядом с фамилией Шапиро.

Орлов отпустил помощника Кагановича под обязательство явки. Тот поднял серую папку с пола.

— Папку оставьте, — сказал Вышинский.

— Там другие документы отдела.

— Составим опись и вернём не относящееся.

— Мне без неё нельзя работать.

— Сегодня уже поработали, — сказал Каганович.

Помощник отдал папку. На её внутренней стороне карандашом были записаны три телефонных номера. Один принадлежал секретариату коллегии НКВД.

Орджоникидзе ушёл первым. Перед дверью остановился у Кагановича.

— Пришли мне старый и новый текст одновременно.

— Зачем старый?

— Чтобы директор видел, что ему отменили. Иначе завтра принесут только первую страницу нового и скажут, что остальное секретно.

— Директорам не положены документы ЦК.

— Тогда не командуйте ими через документы, которых они не видят.

Каганович ничего не ответил.

В 13:15 Поскрёбышев начал рассылку. Первые три экземпляра ушли по тем адресам, где нашли чужой доклад: НКВД, Политуправление армии и организационно-инструкторский отдел. Получатели должны были расписаться одновременно за оба текста.

Из НКВД позвонили через девять минут. Секретариат коллегии отказался принимать приложение с надписью «не утверждался»: их четвёртый экземпляр уже зарегистрировали утром как доклад,