Сталин. Дело Кирова - Роман Котик

Командир железнодорожной бригады утверждал график воинских перевозок. Преподаватель академии не имел доступа к действующим планам. Командир полка должен был через два дня выступить на зимние учения.

— Вот с этим можно работать, — сказал Орлов.

Ягода прочитал пометы.

— А с моими материалами, значит, нельзя?

— Пока вместо материала номер — нельзя.

— Ты ставишь строевой журнал выше оперативного дела.

— Нет. Я ставлю известный факт выше неизвестного содержания.

Ворошилов не поддержал. Он снял со списка верхний лист и положил перед Орловым другой.

— Есть ещё один.

Это был рапорт командира железнодорожной бригады. В 13:20 того же дня особый отдел потребовал от него снять с дежурства начальника военных сообщений участка и передать журналы эшелонов за ноябрь. Основание: «проверка политической устойчивости». Командир отказался передать журналы без заместителя начальника штаба округа.

— Его фамилия в списке? — спросил Молотов.

— Двадцать третья.

— Значит, он попал туда после отказа?

— Время внесения не указано.

Орлов посмотрел на Ягоду.

— У особого отдела есть более ранняя карточка?

— Должна быть.

— Не должна. Есть?

Ягода вызвал помощника и продиктовал запрос. Тот спросил, кому передавать ответ.

— Мне.

— Одновременно Ворошилову и Вышинскому, — сказал Орлов.

Помощник задержался у двери. Ягода кивнул только после паузы.

Ворошилов сел и развернул карту Белорусского округа. На ней синим карандашом были отмечены места зимних сборов.

— У меня с первого декабря идёт Военный совет, — сказал он. — Командующие в Москве. В округах остались заместители и штабы. Если эта бумага пойдёт дальше, каждый заместитель начнёт доказывать бдительность на чужих командирах.

— Останови своим приказом, — сказал Каганович.

— А завтра ты спросишь, почему армия не выполнила телеграмму аппарата ЦК.

— Телеграмму отменили.

— Отмену получили области. В дивизиях уже есть первая копия, второй нет.

— Значит, пошли вторую.

— Я послал. Только командир дивизии теперь держит обе. В первой сказано немедленно изолировать. Во второй — не задерживать без основания. Он спрашивает, можно ли оставить человека командовать и считать это не задержанием.

Каганович взял список.

— Пусть решает по обстановке.

— Это ты ему подпишешь?

— Нарком обороны отвечает за армию.

— Тогда не присылай в неё партийные телеграммы без моей фамилии.

Орлов поднял руку. Спор оборвался не сразу: Ворошилов успел сказать «твои отделы», Каганович — «твои командиры».

— Армейская отмена уйдёт отдельно, — сказал Орлов. — От имени Наркомата обороны. В ней не будет ни амнистии, ни новой чистки. Первая телеграмма не является основанием для снятия, ареста или перевода командира. Если есть другое основание, его предъявляют по обычному порядку.

— Какому обычному? — спросил Ворошилов. — Генрих говорит, что номер дела — обычный порядок. Я говорю, что командир должен сдать часть. У нас два обычных порядка.

— Тогда на сутки будет один. Арест командира — письменное требование особого отдела и отметка военного прокурора. Снятие с должности — твоя подпись или подпись уполномоченного тобой заместителя. Если угроза немедленная, особый отдел ограничивает доступ и в течение шести часов приносит основание обоим.

— А если командир в полку за двести вёрст от прокурора?

— Телеграф есть.

— В штабе есть. В полку может не быть связи ночью.

— Тогда действует командир дивизии и оставляет свою фамилию в журнале.

Ворошилов написал последнюю фразу на карте, между Минском и Борисовом.

— Сутки?

— До отдельного решения. Первую проверку через сутки.

— Подпишешь сам?

— Подпишу вместе с тобой.

— Тогда пойдёт.

Ягода попросил внести особое мнение: порядок не должен распространяться на задержание с поличным, побег, уничтожение документов и вооружённое сопротивление.

— Внесите, — сказал Орлов. — И определите, что считается поличным. Старую анкету в кармане поличным не считать.

Поскрёбышев начал проект. Ворошилов диктовал военные должности, Ягода — исключения. На слове «перевод» они снова остановились.

— Если я перевожу командира в другой округ, особый отдел должен разрешать? — спросил Ворошилов.

— Если перевод мешает наблюдению — да.

— Тогда ты командуешь назначениями.

— Я не могу вести разработку за эшелоном по всей стране.

— А я не буду держать человека в дивизии, чтобы тебе было удобно за ним смотреть.

Орлов велел записать: перевод не запрещается, но особый отдел получает маршрут и срок убытия после решения, а не до него. Ягода потребовал хотя бы двенадцать часов до отправки. Ворошилов дал шесть. Сошлись на восьми.

— Восемь часов, — повторил Молотов. — Через неделю они станут восемью днями.

— Через сутки проверим первый случай, — сказал Орлов.

— Он уже есть, — ответил Ворошилов.

Он достал третий документ. Командиру стрелкового полка из списка приказали прибыть в окружной штаб «для уточнения анкеты». Приказ подписал начальник управления по начальствующему составу округа. Внизу другим карандашом стояло: «По прибытии передать ОО».

— Командир выехал? — спросил Орлов.

— В 16:40. С двумя сопровождающими. Полк принял начальник штаба.

— Где он сейчас?

— Поезд должен пройти Оршу после полуночи.

— Особый отдел считает его задержанным? — спросил Вышинский.

— Нет, — сказал Ягода. — Он следует по служебному вызову.

— Может выйти на станции?

— Сопровождающие обязаны доставить.

— Значит, не может.

— Военнослужащий вообще не может самовольно выйти из поезда, — сказал Ворошилов. — Этим и воспользовались.

Орлов велел соединить с начальником штаба округа. Связь обещали через двадцать минут. Пока ждали, Ворошилов прочитал проект отмены и зачеркнул слово «гарантируется».

— Армия ничего не гарантирует, — сказал он. — Она приказывает и отвечает.

— Кто отвечает за этого командира? — спросил Орлов.

— Сейчас — я. Потому и пришёл.

Каганович усмехнулся:

— Когда командир окажется врагом, ты скажешь то же?

— Скажу, что привёз его живым и сдал по бумаге. А не потерял между анкетой и вагоном.

Прямой провод дали в 23:18. Начальник штаба округа подтвердил вызов, но не знал о помете особого отдела.

— Кто дал сопровождающих? — спросил Ворошилов.

— Начальник управления по начальствующему составу.

— Из военных?

— Один из комендатуры штаба, второй — сотрудник особого отдела.

— Командиру объявили, что он задержан?

— Нет.

— Тогда на станции Орша сотрудник особого отдела выходит из вагона. Командир следует в Москву по моему вызову. Встречает его представитель военной прокуратуры.

Начальник штаба спросил, возвращать ли его в полк.

— В Москву, — сказал Орлов. — Сначала выясним, кто поставил помету и на каком основании.

— Товарищ Сталин, полк завтра выходит на учения.

— Начальник штаба полка принимает командование до возвращения. В журнале указать причину: вызов наркома обороны. Не политическое отстранение.

Ворошилов дописал номер поезда и время разговора. Когда связь закончилась, он протянул запись Поскрёбышеву.

— Зарегистрируй у себя. У меня копия останется.

— Уже учишься, — сказал Каганович.

— У тебя.

Первый ответ особого отдела пришёл после полуночи. У командира полка было не пять дел, а одно наблюдательное производство, заведённое в 1928 году. Последняя запись датировалась мартом 1931-го: на встрече выпускников он говорил, что командиров оценивают по анкетам чаще, чем по учениям. Осведомитель добавил: «высказывание