Сталин. Дело Кирова - Роман Котик

— Задержанные есть?

— Нет. Я запретил до вашего ответа.

Жданов попросил аппарат. Его фразы появлялись на ленте короче, чем у Чудова.

— Это не первый документ, который идёт в районы мимо обкома. После первого декабря так шли запросы о бывших зиновьевцах, затем указания по собраниям. Я предлагаю временно подчинить организационный и особый отделы обкома представителю ЦК.

— Кому? — спросил Орлов.

— Мне.

Чудов повернулся к нему. Телеграфист перестал печатать, ожидая продолжения.

— На какой срок? — спросил Орлов.

— До окончания проверки ленинградского аппарата.

— Тогда проверку будешь заканчивать ты.

— Я отвечаю за город.

— Поэтому не получишь один и аппарат, и срок проверки.

Жданов положил ладонь на край стола.

— Сейчас в райкомы может прийти ещё один приказ без ведома обкома.

— Может. Поэтому с этой минуты все кадровые и оперативные телеграммы в Ленинград идут в двух экземплярах: один в обком, второй прокурору города. Райком подтверждает оба номера. Если одного нет, исполнение приостанавливается.

— Райком будет ждать прокурора?

— Только там, где приказ касается задержания или снятия с работы.

— Так мы потеряем время.

— Сегодня Западная область сэкономила время.

Орлов передал содержание шифровки о Сафронове. На ленинградском конце долго не отвечали.

— Я согласен на двойную регистрацию, — сказал Чудов.

Жданов не согласился. Он сказал, что особый отдел обкома не может зависеть от городского прокурора, которого сам обком недавно утверждал.

— Не зависит, — ответил Орлов. — Прокурор не разрешает партийную работу. Он подтверждает, что приказ получил то же лицо и в том же виде.

— А если прокурор потеряет экземпляр?

— Тогда останется его фамилия возле потери.

Чудов попросил внести в решение ещё одно: прямые распоряжения районным комитетам должны одновременно отмечаться в журнале обкома, даже если пришли из ЦК.

— Внесите, — сказал Орлов. — Журнал ведёте не вы и не Жданов. Секретарь назначается бюро, копию раз в сутки получает прокуратура.

— Вы нам не доверяете? — спросил Жданов.

— Я не доверяю порядку, при котором доверие заменяет экземпляр.

Связь прервалась на середине ответа. Когда аппарат снова заработал, Жданов уже говорил о другом: управление НКВД потребовало передать ему районные списки, составленные по отменённой телеграмме.

— Не передавать, — сказал Орлов. — Опечатать у районных прокуроров. По каждой фамилии отметить источник: старое партийное дело, справка НКВД, донос или решение собрания.

— Они скажут, что мы скрываем учёт, — передал Жданов.

— Пусть скажут письменно.

После разговора Каганович попросил копию нового порядка.

— Для организационного отдела?

— Для всех отделов ЦК.

— Тогда подпишешь вместе со мной.

— Подпишу. Но прокуратуру в журналы ЦК не пущу.

— Она и не войдёт. Получит копию распоряжения, когда оно касается свободы человека.

— Сегодня свободы, завтра назначения секретаря.

— Если секретаря запирают в кабинете и называют это не задержанием, тоже получит.

Каганович понял, что Орлов говорил о Шапиро, и отвернулся к окну.

Ягоду ждали почти сорок минут. Он принёс справку по Западной области и отдельную папку по Голубеву. В справке значилось девять задержанных.

— Было одиннадцать, — сказал Вышинский.

— Двоих не оформляли.

— Кораблёв и Феоктистов сидели в управлении с восьми утра.

— Их пригласили для беседы.

— У Кораблёва изъяли ремень и шнурки?

Ягода посмотрел в папку.

— У него не изымали.

— Значит, был свободен выйти?

— Формально.

— Кто объяснил ему эту формальность?

Ягода закрыл папку.

— Андрей Януарьевич, если считать задержанием каждую беседу в управлении, вам придётся переписать всю статистику.

— Перепишем с сегодняшнего дня. Время входа, время выхода, основание. Если человек не может уйти — задержан.

— Тогда люди перестанут приходить на беседы.

— Потому что поймут, что это за беседа.

Орлов взял справку. Напротив Сафронова стояло: «умер вследствие сердечной недостаточности до начала следственных действий».

— Протокол допроса был? — спросил он.

— Черновые записи.

— Во сколько начаты?

— В одиннадцать двадцать.

— Врач пишет, что смерть наступила около двенадцати. Это до начала?

— До оформления дела.

— Значит, бить до оформления не считается следственным действием?

Ягода не ответил. Вышинский открыл папку Голубева. В ней была характеристика: двадцать семь лет, в органах с 1931 года, взысканий нет. Справка о сегодняшнем допросе состояла из показаний самого Голубева и конвоира. Оба утверждали, что Сафронов ударился о стену при падении.

— Заключение врача? — спросил Вышинский.

— Будет после вскрытия.

— Первичный акт где?

— У районного прокурора. Он отказался передать управлению.

— Правильно сделал.

— Он сорвал внутреннюю проверку.

— Он сохранил документ от внутренней проверки.

Орлов перелистал папку сначала. В описи стояло восемь приложений. Внутри было шесть.

— Где второе и седьмое?

Ягода позвал помощника. Тот объяснил, что вторым приложением была копия отменённой телеграммы, а седьмым — районное распоряжение. Их вынули, потому что оба документа уже имелись в общей переписке.

— Вынули кто? — спросил Орлов.

— Секретариат коллегии.

— Фамилия.

Помощник назвал ту же фамилию, которую утром записал Поскрёбышев после звонка в шифровальную.

Молотов нашёл запись и подвинул её Ягоде.

— Ваш секретариат хотел получить страницу журнала, а потом вынул из дела копию телеграммы.

— Потому что телеграмма партийная, — сказал Ягода. — Она не должна лежать в деле рядового сотрудника управления.

— Там лежит труп рядового слесаря, — ответил Орлов. — Телеграмма останется рядом.

Он приказал восстановить опись в присутствии прокуратуры. Подлинник справки Ягоды приобщить отдельно, не исправляя цифру девять. Сверху отметить: фактически доставлено одиннадцать.

— Ты делаешь из счётной ошибки подлог, — сказал Ягода.

— Нет. Я сохраняю счётную ошибку, чтобы потом не пришлось верить, что её не было.

К 20:00 из Западной области пришёл первый полный список. Из одиннадцати человек освободили семерых. Начальника дистанции не успели доставить: районный прокурор отказался отдать его без нового основания. Феоктистов вернулся на радиоузел. Ключ от шкафа ему не вернули: сотрудник, увозивший инженера, сдал его вместе с ключами от камер. Связку вскрывали при прокуроре.

Кораблёва оставили в управлении. В его старом деле нашли показание о встрече с работником иностранного представительства. Показание дал в 1931 году человек, осуждённый за хищение грузов.

— Этого достаточно? — спросил Орлов у Вышинского.

— Для проверки — да. Для задержания — нет.

Ягода возразил:

— Дежурный по станции имел доступ к воинским перевозкам.

— Это должность, не преступление.

— Если отпустим и он сорвёт эшелон, кто ответит?

— Начальник дороги, если поставит его на смену до проверки. Пусть Кораблёв остаётся дома двадцать четыре часа под обязательство явки. Не в камере.

— Он предупредит связи.

— Какие?

— Их и проверяют.

— Нельзя удерживать человека, чтобы успеть найти причину удерживать его.

Ягода усмехнулся.

— Можно. Так работает вся оперативная работа.

— Тогда с сегодняшнего дня она работает с часами и фамилией прокурора.

Вышинский составил распоряжение. Каждое лицо, задержанное по первой телеграмме, следовало либо освободить, либо до двадцати четырёх часов предъявить