Сталин. Дело Кирова - Роман Котик

ротора их не отправляли на объект, а за простой уже вычитали из премии. Бригадир дважды заглядывал в пролёт и оба раза молча уходил.

В 10:18 инженер и директор подписали пуск. Секретарь парткома прислал письменное возражение. Его прикололи к сменному журналу.

Бригадир потребовал справку о простое. Директор написал: «Задержка приёмки ввиду отсутствия лица, имеющего право подписи». Секретарь парткома вернул справку и предложил заменить «отсутствие» на «проверку политической благонадёжности».

— Рабочим что читать? — спросил бригадир. — Политику или часы?

— Выбирайте выражения.

— Я выбрал. С восьми вечера до десяти утра. Четырнадцать часов.

Он унёс неподписанную справку в расчётную контору. Через полчаса контора отказалась считать простой заводским: причиной значилось решение парткома. Партком тоже не принял часы на себя. Четырнадцать часов остались без хозяина.

Директор велел начислить бригадам средний заработок и подписал распоряжение один. На полях бухгалтер написал красным: «Основание не предусмотрено».

Проект временного порядка принесли Орлову в 10:40. Орджоникидзе уже поставил подпись. Под ней дописал: «За все случаи приостановки отвечаю лично». Каганович вернулся в Кремль для окончательного согласования и молча прочитал текст у Молотова через плечо.

— Это убери, — сказал Орлов.

— Почему?

— Потому что ты отвечаешь за своё решение. Не за чужие случаи.

— Если мой помощник пропустит врага, отвечу я.

— Если твой помощник пропустит врага, ответите оба. Но разными фамилиями.

Орджоникидзе зачеркнул фразу. Орлов подписал слева. Молотов поставил свою подпись под сроком. Третий экземпляр ушёл в организационно-инструкторский отдел.

Орджоникидзе не встал. Он попросил соединить его с подшипниковым заводом. Директор оказался у линии Баженова.

— Пропуск вернули? — спросил Орджоникидзе.

— Нет, товарищ нарком.

— Тогда почему в утренней сводке написано, что начальник цеха на месте?

— Он на месте. Через служебные ворота.

— Это я уже читал. Кто отвечает, если ночью ворота закроют?

Директор помолчал.

— Я.

— Неправильно. Тот, кто взял пропуск. Запишите его фамилию в сменный журнал и рядом — триста восемьдесят колец. Сегодняшнюю потерю тоже рядом. Не в политическую справку. В производственный журнал.

В трубке заговорили тише. Директор прикрыл микрофон ладонью, но было слышно, как он спрашивает кого-то возле себя.

— Секретарь парткома говорит, что решение коллективное.

— Коллектив в журнал не поместится. Кто унёс пропуск рукой?

— Заведующий особым сектором парткома.

— Фамилия.

Директор назвал.

— Теперь спросите Баженова, сколько нужно времени вернуть линию к плану.

Ответил не директор. Голос был хриплый, с цеховым гулом за спиной.

— Две смены, если приспособление не поведёт.

— Почему его повело?

— Пока меня водили на проверку, зажим подтянули трубой.

— Кто?

— Мастер второй смены.

— Он бывший оппозиционер?

— Он бывший ученик. Я ему третий месяц говорю, что труба — не ключ.

Орджоникидзе усмехнулся без улыбки.

— Мастера не снимайте. Поставьте рядом с Баженовым, пока не исправит. Вечером пришлите отдельно: что потеряли из-за пропуска, что — из-за дурака с трубой.

Он положил трубку и посмотрел на Кагановича.

— Вот тебе первая проверка. Если всё записать как вредительство, приспособление само не выпрямится.

— А если Баженов прикрывает мастера? — спросил Каганович.

— Тогда завтра увижу то же биение.

— Завтра ты увидишь только цифру, которую тебе даст директор.

— Поэтому мой инспектор уже едет на завод.

Каганович постучал пальцем по проекту.

— Значит, ты создал ещё одну проверку поверх партийной.

— Я создал человека, который умеет отличить зажим от заговора.

— А кто проверит твоего человека?

— Следующий подшипник.

Каганович поднялся.

— Машина не пишет объяснительных, Серго.

— Зато не боится твоего отдела.

Когда дверь за Кагановичем закрылась, Орджоникидзе попросил ещё один звонок. На этот раз — начальнику главка в Харьков. Из ночной сводки следовало, что на станкостроительном заводе сняли главного механика, после чего остановилась термическая печь.

— Верните механика до передачи дел, — сказал Орджоникидзе.

Начальник главка ответил не сразу.

— Его вернули два часа назад.

— Печь работает?

— Нет.

— Почему?

— Прогорела футеровка.

— Когда?

— По журналу температура пошла вниз ещё до его снятия.

Орджоникидзе медленно провёл ногтем по краю папки.

— А в сводке что написано?

— Остановка вследствие отсутствия главного механика.

— Кто написал?

— Директор.

— Директора к телефону.

Директор объяснил, что новую футеровку требовали с октября, но кирпич ушёл на соседний завод. Остановка была неизбежна. Снятие механика позволило перенести её причину из снабжения в кадры.

— Вы его защищали? — спросил Орджоникидзе.

— Я защищал завод.

— Завод вы закрыли ещё в октябре, когда подписали ложную готовность печи. Механика оставьте до ремонта. Себя от работы отстраните до приезда комиссии главка.

— На каком основании?

— На вашем. Вы только что научили меня снимать директора без остановки печи. Она уже стоит.

Орджоникидзе передал трубку помощнику и велел записать разговор в сводку без сокращений.

— И это пришли мне, — сказал Орлов.

— Зачем? Здесь Кирова нет.

— Здесь есть способ сделать виноватого из удобного человека. Сегодня это механик, завтра — свидетель.

Орджоникидзе нахмурился.

— Не тащи следствие в каждый цех.

— Я не тащу. Оно уже там.

Несколько секунд они смотрели друг на друга. Орджоникидзе первым отвёл глаза и убрал харьковскую сводку в отдельную папку.

— Получишь копию. Но директора суди за печь, а не за то, что тебе нужен пример.

— Если дойдёт до суда, примером станет его поступок.

— Все так говорят перед тем, как пример становится важнее поступка.

Орджоникидзе собрал сводки.

— Ты мне помог, Коба. За это я тебе не обязан.

— Знаю.

— Зато заводы теперь обязаны писать мне о каждом снятом. Через три дня у меня будет свой список.

— Принесёшь.

— Если попросишь.

— Попрошу.

Орджоникидзе застегнул папку и ушёл. Молотов дождался, когда закроется дверь.

— Он собирает свой аппарат на твоём решении.

— Пусть собирает. Заводы хотя бы не будут молчать.

— И будут писать ему раньше, чем нам.

— Это тебя тревожит?

— Меня тревожит, что через три дня в Москве будет три списка одних и тех же людей. У Кагановича — бывшие оппозиционеры. У Ягоды — подозреваемые. У Серго — незаменимые специалисты.

— А у нас?

Молотов поправил очки.

— У нас будут три списка и решение, какой считать правдой.

— Нет. У нас должны быть фамилии тех, кто составлял каждый список.

Поскрёбышев вошёл прежде, чем Молотов ответил. Он принёс телефонограмму из Ленинграда. Чудов сообщал, что в два райкома пришла телеграмма из аппарата ЦК. В ней требовалось немедленно выявлять и изолировать бывших активных оппозиционеров на транспорте, связи и промышленных предприятиях.

— Кто подписал? — спросил Орлов.

— Подписи нет. Шифр организационно-инструкторского отдела.

— Каганович ещё здесь?

— Уехал в ЦК десять минут назад.

— Соедините с отделом. Не с Лазарем. С дежурным по шифрам.

Дежурный сообщил, что телеграмму приняли к передаче накануне в 22:35. Адресов было девять.

— Номер проекта?

Дежурный назвал номер. Молотов записал его и сразу заметил, что