Сталин. Дело Кирова - Роман Котик

Гришин открыл журнал и записал время прихода, фамилии обоих и слова «устное распоряжение».

— Я нахожусь при нём по поручению Вышинского. Допросите здесь.

Старший отказался.

— Тогда напишите, что ушли без него.

Оба сотрудника остались у двери. Начальник канцелярии опустился на стул и попросил дать ему закурить.

Вышинский приехал через сорок минут. Он увидел двух сотрудников у двери и потребовал вписать их в опись как присутствующих. Старший связался с Аграновым. После разговора оба ушли, не забрав ни начальника, ни журнал.

К шести вечера копию, журнал и образцы почерка опечатали в отдельных пакетах. Подлинник старого указания по-прежнему не нашли.

В тот же час в Москве Каганович получил копию нового распоряжения по допросам. Помощник принёс её вместе с вечерней сводкой.

— Что за Карпов? — спросил помощник.

Каганович открыл верхний ящик. Незарегистрированной записки там не было. Он достал её из внутреннего кармана и положил под сводку. Инициалы «Л. М.» оказались рядом с печатью его секретариата.

— Подними всех Карповых в аппарате и в командировках за ноябрь, — сказал он. — Копию этого распоряжения никому.

— В секретариате спросят, для чего проверка.

— Скажешь: сверяем командировочные расходы.

— А записку?

Каганович прочитал её ещё раз.

— Записку не видел.

Помощник взял сводку и вышел. Каганович дождался, когда дверь закроется, и убрал записку обратно в карман.

К восьми вечера милиция нашла машинистку следственной группы в медпункте трамвайного парка. Её привёз туда вагоновожатый: женщина сидела на скамье у конечной без шапки и не могла назвать адрес. Врач нашёл след укола на левом предплечье.

Вышинский показал ей два текста. Она узнала прокурорский экземпляр и сказала, что чистовик печатала по отдельным листам. Агранов приносил каждый из соседней комнаты. Последний лист уже лежал у него в папке. Вопросов она не печатала, потому что их на листе не было.

— Кто велел везти вас после работы? — спросил Вышинский.

— Сказали, домой.

— Кто сказал?

— Помощник товарища Агранова. В машине мне дали выпить. Сказали, чтобы не тошнило. Потом я ничего не помню.

— Водителя видели?

— Фуражку. Он не оборачивался.

Вышинский потребовал взять кровь и мочу для анализа, описать одежду и передать секретарю стакан и кувшин, из которого она пила. Женщину оставили в медпункте с милицейской охраной. НКВД к ней не допустили.

В Москву ушла телефонограмма из семи строк. Поскрёбышев разложил её на столе рядом с двумя вариантами протокола.

— Дроздов виновен, — сказал Молотов. — Чистовик этого не отменяет.

— Не отменяет.

— И Медведь виновен.

— В провале охраны и работы управления.

— А в центре?

— Теперь у нас есть только признание, которое составили без вопроса.

За дверью громко спросили, где товарищ Сталин. Поскрёбышев вышел и вернулся с Орджоникидзе. Тот держал под мышкой толстую папку, перевязанную суровой бечёвкой.

— Коба, у тебя есть пять минут?

— Есть.

Орджоникидзе положил папку на стол. Бечёвку не развязал.

— Сколько заводов уже встало? — спросил Орлов.

— Пока два, — ответил Орджоникидзе. — К утру будет больше.

Глава 16. Орджоникидзе

— Пока два, — сказал Орджоникидзе. — К утру будет больше.

Он разрезал бечёвку ножом для бумаг. В папке лежали заводские сводки, копии решений райкомов и три сменных журнала. Первым стоял подшипниковый завод. Вторым — турбинный цех ленинградского завода, где начальника участка сняли после ночного звонка из райкома.

— Завод встал весь? — спросил Орлов.

— Два цеха. У них ротор на балансировке. Сняли человека, который решал, можно ли его пускать. Заместитель отказался подписать приёмку. Сидит у директора с трёх часов ночи.

— За что сняли начальника?

— В двадцать седьмом был секретарём оппозиционной ячейки. В двадцать восьмом подал заявление. С тех пор его трижды проверяли.

— Связь с Николаевым?

— Нет.

— С ленинградской группой?

— В деле нет.

Молотов взял сменный журнал. Начальник участка записал в два часа сорок минут: «Ротор годен после устранения осевого биения». В три часа две минуты секретарь парткома дописал поперёк строки: «От работы отстранён».

— Ротор годен? — спросил Молотов.

— Его не пустили, — ответил Орджоникидзе. — Инженер отказался ставить свою подпись после того, как увидел поправку парткома.

Орджоникидзе достал из папки ещё один лист. Это была утренняя сводка подшипникового завода. Линия Баженова дала за смену на триста восемьдесят колец меньше плана. Потерю объяснили простоем и испорченным приспособлением. Ниже директор дописал: «Начальник цеха с работы не снят. Пропуск партком не вернул».

— Он как в цех вошёл? — спросил Орлов.

— Через служебные ворота. Каждый раз директор писал записку охране. Два раза за смену.

— Почему партком не вернул пропуск?

— Проводит партийную проверку.

— Пусть проводит. К пропуску это какое имеет отношение?

— Партком решил, что человек без доверия не может руководить цехом.

— А директор решил, что может?

— Директор решил, что без него не может цех.

Молотов перелистал журнал к концу. Районный секретарь потребовал освободить директора за невыполнение кадрового решения. Помощник Орджоникидзе написал поперёк: «Директора оставить до моего доклада».

— Вот тебе третий снятый, — сказал Орлов.

— Мой помощник не снял. Оставил до доклада.

— А если доклад не приму?

— Тогда снимут меня вместе с директором.

— Ты доклад принёс сам.

— Потому что подпись моя.

Орлов отодвинул сводку. Орджоникидзе пришёл защищать заводы и уже успел вставить своё имя между райкомом и директором. Ему нужно было решение Сталина, чтобы его собственный приказ перестал выглядеть личной защитой директора.

— Правильно сделал.

Орджоникидзе повернулся к Орлову.

— Вот и скажи Лазарю. Он вчера говорил, что государство переживёт четыре часа. Теперь уже двадцать.

— Чего ты хочешь?

— Права наркомата останавливать любое снятие инженера, мастера или директора до назначения замены.

— Любое?

— На оборонных и ударных стройках — любое.

— Если инженер уносит чертежи?

— Тогда его берут за чертежи.

— Если пытается уехать?

— Берут за попытку уехать.

— А если партком снял его за старую подпись?

— Возвращаю до замены.

— Тогда партком напишет, что ты закрываешь оппозицию планом.

— Пусть пишет мне. Я отвечу.

Орлов положил перед ним решение, принятое накануне. Отстранение допускалось, если человек мог уничтожить документ, нарушить безопасность или влиять на свидетеля. О замене там ничего не было.

— Ты хочешь свой порядок для одного наркомата.

— На моих заводах стоят мои станки. Если хочешь общий порядок, собирай всех наркомов.

— Не получишь право вето.

Орджоникидзе посмотрел на Молотова.

— А ты что дашь?

— Обязанность указать замену и последствие для плана, — сказал Молотов. — Наркомат пишет своё возражение. Партийное решение не отменяется, но тот, кто снимает, получает на себя план.

— Как долго ждать?

— Если угрозы нет — сутки. Если есть — снимают сразу и в тот же день пишут факт.

— За сутки цех тоже встанет.

— Не встанет, если замену назовут