Сталин. Дело Кирова - Роман Котик

Заведующий расписался в журнале в 11:34. На бюро лист попал в 12:03. К этому времени Малыгин успел отправить по районам краткое распоряжение: «В исполнение директивы ЦК обеспечить изоляцию учтённых активных оппозиционеров на решающих участках». Слов о транспорте и промышленности там уже не было.

— Немедленно отменить, — сказал Руднев.

— Мы только начали, — ответил Малыгин.

— Москва отменила.

— Москва велела не задерживать без основания. Основания в делах есть.

— Какие?

— Антисоветская деятельность.

— Это строка в ордере. Я спрашиваю, что они сделали.

— Кораблёв состоял в оппозиции. Феоктистов голосовал против линии партии.

— Когда?

— Материалы поднимут.

Руднев взял телефон и потребовал соединить его с областным прокурором.

— Всех, кого взяли после первой телеграммы, не допрашивать. Ордеры прокурору. Районам передать отмену тем же шифром.

— Если отпустим, вечером нас спросят, зачем брали.

— Если не отпустим, спросят, почему не отпустили.

— Кто спросит?

Руднев посмотрел на лист без подписи, потом на второй, под которым стояли фамилии Молотова и Вышинского.

— Сегодня — они. Завтра увидим.

В районном управлении у станции отмену получили в 12:35. К этому часу слесаря вагонного депо Сафронова уже допросили.

Его фамилия стояла пятой в районном списке. В 1929 году он хранил у себя две листовки правых. На первом допросе Сафронов признал листовки и получил выговор по партийной линии. В новом деле листовки превратились в «распространение материалов контрреволюционной группы».

Следователь Голубев хотел закончить протокол до обеда. Он положил перед Сафроновым старую выписку и спросил, с кем тот поддерживал связь после убийства Кирова.

— Ни с кем.

— Тогда почему вас велели изолировать?

— Вы меня спрашиваете?

— ЦК зря телеграмм не даёт.

Сафронов попросил показать телеграмму. Голубев ударил его ладонью по губам.

— Вопросы задаю я.

Второй удар пришёлся в висок. Сафронов упал между стулом и стеной, попытался подняться и снова сел на пол. Голубев велел конвоиру поставить его на ноги.

— Пьяный? — спросил конвоир.

— Притворяется.

Сафронов дышал коротко, будто не мог вдохнуть до конца. Врач приехал через сорок минут. К этому времени отмена лежала у начальника управления. Он читал её вместе с районным прокурором и спорил, считать ли старую выписку установленным основанием.

Врач послушал Сафронова, поднял веко и спросил, когда тот потерял сознание.

— Не терял, — сказал Голубев. — Сердце.

— Кто его бил?

— Сердце.

Врач приказал нести задержанного в машину. До больницы Сафронов не доехал.

В акте Голубев написал: «Скоропостижная смерть при доставлении на медицинское освидетельствование». Строку о телесных повреждениях оставил пустой.

Районный прокурор увидел акт в 14:10. Он закрыл кабинет, вызвал понятых из соседней конторы и опечатал протокол допроса. Начальник управления потребовал снять печать.

— У вас есть указание Москвы освободить необоснованно задержанных, — сказал прокурор. — Теперь есть труп.

— Он был задержан по делу.

— Дело заведено сегодня в 8:30.

— Материалы старые.

— Тогда покажите старое дело.

Старого дела в сейфе не оказалось. Была одна выписка без подписи составителя.

Прокурор занял шифровальную и передал в Москву восемнадцать строк. Последняя гласила: «Прошу немедленных указаний о сохранении работников управления на местах до прибытия комиссии».

В Москве к 16:00 установили судьбу семи телеграмм. Три успели отозвать до расшифровки. Четыре прочитали. Две области ограничились списками. В Ленинграде текст ушёл прямо в райкомы, минуя обком. В Западной области задержали одиннадцать человек и разослали собственное распоряжение в пять районов.

Каганович принёс подлинник первого текста сам. Записка с буквой «Ш» оставалась под скрепкой.

— Шапиро задержан? — спросил Орлов.

— Сидит в приёмной ЦК.

— Я спросил, задержан ли.

— Нет.

— Тогда почему сидит?

— Чтобы не ушёл.

— Это и есть задержан. Кто распорядился?

— Я.

— Основание?

Каганович сжал челюсть.

— Он отправил телеграмму без подписи.

— Прокуратура уже допросила его?

— Прокуратура в моём отделе не распоряжается.

— Теперь распоряжается. Пока выясняет, как справочное сообщение стало приказом.

Молотов сравнивал два листа. В записке Кагановича стояло: «Собрать и представить сведения о бывших активных участниках оппозиций, занятых на ответственных участках». В телеграмме появилось: «немедленно выявлять и изолировать».

— «Изолировать» не моё слово, — сказал Каганович.

— «Не ждать» — твоё? — спросил Орлов.

Каганович посмотрел на Шапиро, которого ввели вместе с Вышинским.

— Я сказал не ждать, пока они соберутся сами. Это было на совещании. Речь шла о сведениях.

— Вы сказали: «После убийства партия не может ждать, пока бывшие оппозиционеры соберутся сами», — уточнил Шапиро.

— И где здесь приказ арестовать?

— Я не писал «арестовать».

— Ты написал хуже, — сказал Вышинский. — Ты оставил исполнителю выбрать действие и сохранил для себя возможность назвать его неправильным.

Шапиро побледнел.

— На местах знают порядок.

— Уже знают, — сказал Орлов.

Поскрёбышев передал ему шифровку районного прокурора. Орлов дочитал до последней строки и положил лист поверх телеграммы.

— Одиннадцать задержанных. Один умер.

Никто не спросил фамилию. Первым это заметил Орлов.

— Сафронов, Николай Ильич, слесарь вагонного депо, сорок шесть лет. Теперь можно продолжать.

Каганович протянул руку к шифровке. Орлов не дал.

— Там написано, от чего умер?

— Пока нет.

— Тогда не говори, что от телеграммы.

— Без неё его сегодня не взяли бы.

— Без Голубева его не ударили бы.

— Верно. Поэтому отвечать будут оба звена.

Шапиро поднял голову.

— Я его не бил.

— А Голубев не писал телеграмму, — сказал Вышинский. — Это не делает Сафронова живым.

Орлов приказал вывести Шапиро не в приёмную Кагановича, а в комнату прокуратуры. Без ареста, под подписку о невыезде. Все его ходатайства следовало заносить в протокол. Каганович дождался, пока дверь закроется.

— Ты отдаёшь аппарат ЦК Вышинскому.

— Я отдаю ему один лист.

— Сегодня один.

— Сегодня один человек уже умер из-за листа, которого никто не подписал.

— Если каждого инструктора водить к прокурору за неточное слово, аппарат перестанет работать.

— Пусть перестанет работать та его часть, где неточное слово сажает людей.

— Так не бывает. Или аппарат исполняет быстро, или начинает запрашивать по каждому глаголу.

— По глаголу «изолировать» пусть запрашивает.

Молотов положил рядом журнал шифровальной. Между приёмом текста и первой отправкой прошло семнадцать минут.

— Здесь два нарушения, — сказал он. — Не тот ряд номеров и нет подписи. Оба заметили. Ни одно не остановило отправку.

— Потому что после Кирова все боятся задержать распоряжение, — сказал Каганович.

— Нет, — ответил Орлов. — Потому что каждый боялся оставить свою фамилию возле задержки. Возле отправки тоже не оставил.

Прямой провод с Ленинградом дали в 17:10. У аппарата сидели Чудов и Жданов. На столе перед ними лежали две копии московской телеграммы: из Московского и Выборгского райкомов. Обе пришли по линии ЦК, обе миновали обком.

— В журнале обкома их нет, — передал Чудов. — Первый текст мы получили от районов. Отмену — из Москвы.

— Райкомы что сделали? — спросил Орлов.

— Московский составил