Сталин. Дело Кирова - Роман Котик

до снятия, — сказал Орлов. — Если некого назвать, начальник остаётся до передачи дел. Доступ к тому, что можно уничтожить, ограничат по описи.

Орджоникидзе взял карандаш и написал на обороте заводской сводки: «замена, срок, доступ, план».

— Тогда вызови Кагановича.

— Он не придёт слушать про ротор.

— Придёт слушать, кто получит его отделы.

Каганович пришёл через двадцать минут. После похорон он переоделся, но красная нитка от траурной повязки осталась на лацкане. Орджоникидзе не предложил ему сесть.

— Ещё один завод? — спросил Каганович.

— Два.

— Страна переживёт.

— Это мы уже слышали, — сказал Орджоникидзе. — На турбинном заводе подпись под ротором уже никто не ставит.

Каганович прочитал журнал. На поправке парткома задержался дольше, чем на заключении инженера.

— Кто снял?

— Райком.

— Тогда спросите райком.

— Уже спросили. Они сослались на твоё внутреннее указание собрать бывших оппозиционеров на ответственных местах.

— Собрать сведения.

— Они собрали инженера.

— В моём указании арестов нет.

— Им хватило слова «опасен», — сказал Орджоникидзе. — Его тоже нет в твоём указании?

Каганович закрыл журнал.

— Если в цехе бывший активный оппозиционер, партком обязан оценить риск.

— Оценили. Ротор стоит.

— Кто принёс вам сводку?

— Мой помощник.

— Он проверял связи инженера?

— Ему дали журнал и решение райкома. Связи проверяет НКВД.

— Генрих прислал вам справку? — спросил Орлов.

— Нет.

— Тогда вы не знаете, какой риск оценили. Зато цех уже остановили.

— Тогда примем порядок на три дня, — сказал Каганович. — Наркомат пишет последствие и замену. Райком — основание. Если основание есть, никакой нарком арест не остановит.

— Арест останавливает прокурор, если основание не указано, — сказал Орлов. — Наркомат может приостановить снятие с работы. Сутки. За это время либо называют замену, либо возвращают человека.

— На три дня, — повторил Каганович. — Потом решим, что эти ваши сутки дали.

— Я подпишу, — сказал Орджоникидзе. — И по каждому остановленному цеху пришлю сводку тебе лично.

— Присылай. Посмотрим, кто останавливает больше — твои инженеры или мои секретари.

Орджоникидзе придвинул к себе чистый лист. Проект писал помощник Молотова. Через час его должны были передать по трём адресам: в Совнарком, Наркомтяжпром и организационно-инструкторский отдел ЦК.

В организационно-инструкторском отделе ещё лежало вчерашнее указание Кагановича: собрать сведения о бывших активных оппозиционерах на ответственных местах. Слово «собрать» было подчёркнуто синим карандашом. Начальник сектора Шапиро прочитал принесённый проект о снятии специалистов и положил его рядом.

— Это вместо нашего? — спросил дежурный инструктор.

— Это про заводы.

— Наше тоже про заводы.

— Наше про людей.

Инструктор посмотрел на часы. До закрытия шифровальной оставалось сорок минут. Из Ленинграда уже дважды спрашивали, как поступать с бывшими оппозиционерами на транспорте. Западный обком просил не справку, а распоряжение.

— Если мы сейчас разошлём только сбор сведений, утром скажут, что отдел проспал после убийства.

— А если разошлём приказ снимать, утром его отменят этим проектом.

Шапиро перелистал принесённые листы. Там было написано: «При отсутствии непосредственной угрозы отстранение производить после назначения замены». Ни слова об арестах. Ни слова о бывших оппозиционерах.

— Не снимать, — сказал он. — Выявлять и изолировать от участков, где можно сорвать транспорт, связь и производство.

— Изолировать — это как?

— На местах разберутся.

Инструктор не сел.

— Под чьей подписью?

— Шифром отдела. Утром Лазарь Моисеевич подпишет экземпляр.

— Он велел рассылать?

— Он велел не ждать, пока бывшие оппозиционеры соберутся сами.

Это была не та фраза, которую Каганович оставил на бумаге. Шапиро помнил её со вчерашнего совещания и теперь произнёс тише, чем всё остальное.

Инструктор взял лист, но не ушёл.

— Напишите на проекте: «в шифр».

— Некогда.

— Тогда позвоните дежурному приёмной.

— Ты хочешь сохранить себя или отдел?

— Журнал.

Шапиро вырвал из блокнота полоску бумаги, написал: «В девять областей. Срочно», поставил букву «Ш» и прижал полоску скрепкой. Фамилии не было. В 22:18 лист отнесли в шифровальную. Там потребовали номер. Номер взяли из ряда справочных телеграмм, потому что распорядительный ряд на декабрь ещё не открыли.

В 22:35 первый адрес подтвердил приём.

Проект Орджоникидзе в этот отдел принесли в 22:47. Дежурный инструктор прочитал его и спросил, отзывать ли телеграмму. Шапиро посмотрел на единственную букву под своей запиской.

— Утром покажем оба документа.

Он положил проект нового порядка поверх журнала отправки.

На следующее утро в турбинном цехе заместитель начальника участка снял с себя ответственность за пуск. Директор потребовал вызвать отстранённого инженера из кабинета парткома. Секретарь отказал.

— Он отстранён до решения райкома.

— Райком не принимает ротор.

— Завод принимает.

— Тогда подпишите сами.

— Подпишу, когда инженер скажет, что ротор годен.

— Он уже сказал.

— Он сказал до того, как вы дописали в журнале.

Секретарь парткома положил руку на трубку.

— Вы мне угрожаете?

— Я вам звоню. Угрожать будет ротор, если его разнесёт.

Директор положил трубку и велел начальнику охраны привести инженера. Тот пришёл без ремня и шнурков: охрана уже готовила его к передаче в районное управление НКВД.

— Ротор пускать можно? — спросил директор.

— После устранения биения. Я написал сколько.

— Вы остаётесь до пуска. После передадите дела заместителю.

— Он не подпишет.

— Тогда останетесь, пока не найду того, кто подпишет.

— А райком?

— Райком ротор не примет.

Инженер попросил вернуть ремень. Охрана отдала. Шнурки нашли не сразу: их уже внесли в опись для передачи.

Он сел у журнала, прочитал свою ночную запись и поправку парткома. Потом потребовал микрометр. Инструмент остался в запертом шкафу его участка. Ключ лежал в пакете с личными вещами.

— Вскрывайте, — сказал директор.

Начальник охраны отказался. На пакете стояли две подписи, второй подписавший уехал в районное управление.

— Тогда принесите другой микрометр.

— Другой на втором пролёте.

— Он после ремонта, — сказал инженер. — Им нельзя принимать вал.

Секретарь парткома наблюдал от двери.

— Вы нарочно задерживаете пуск.

Инженер посмотрел на него.

— Я мог задержать его ночью. Тогда у меня были шнурки.

Директор вызвал прокурора района. Тот приехал через двадцать семь минут, осмотрел сургуч и разрешил вскрыть пакет в его присутствии. Внутри оказались ремень, шнурки, ключи, записная книжка и сложенная вчетверо фотография двух мальчиков у саней. Прокурор потребовал записать каждый предмет заново.

— Фотографию тоже? — спросил охранник.

— Особенно фотографию. Иначе вечером скажут, что в ней был план завода.

Инженер забрал только ключ. У ротора он трижды промерил зазор, велел снять крышку подшипника и показал заместителю тонкую блестящую полосу на баббите.

— Если бы пустили ночью, грелся бы через час.

— А вы написали «годен», — сказал секретарь.

— После устранения биения. Это не украшение к слову «годен».

Заместитель вытер ладонь о халат.

— Я этого не видел.

— Потому и не подписал. Правильно сделал.

Инженер велел подать масло другой вязкости и снова проверил вал. Директор не торопил. За стеной ждали две бригады монтажников: без