Сталин. Дело Кирова - Роман Котик

— Сколько фамилий ожидаете?

— Области представят.

— Сколько людей в организационном отделе будет разбирать основания?

Каганович постучал пальцем по проекту.

— Ты опять уводишь разговор в делопроизводство.

— Нет. Ты предлагаешь снять людей со станков, железных дорог и электростанций. Хочу знать, кто заменит.

— Партия найдёт.

— Когда?

— Сразу.

Орджоникидзе подвинул заводскую сводку.

— Уже нашла. Заместителя по снабжению поставили на инструментальный цех.

Каганович поднял голос:

— Кирова убил не калибр! Его убил человек, которого выкормила оппозиция. Если аппарат после этого продолжит работать как вчера, завтра выстрелят ещё в одного.

— В кого? — спросил Орлов.

— В любого из нас.

— Тогда охранять надо любого из нас. Проверять оружие, пропуска, посты, звонки. Ты предлагаешь проверять биографии инженеров.

— Потому что партия не живёт без доверия.

— Доверие не проверяется списком за десять дней.

Каганович откинулся на спинку стула.

— Скажи прямо: бывших оппозиционеров оставляем на местах?

— Тех, против кого нет нового основания, оставляем. За человеком устанавливают проверку. От должности отстраняют, если он может уничтожить доказательство, сорвать безопасность или влиять на свидетеля. Тогда в решении пишут, какое именно.

— И каждый районный секретарь будет ждать твоей подписи?

— Нет. Он подпишет сам и через сутки пришлёт основание. Если соврал, снимем секретаря.

Каганович повернулся к Молотову.

— Ты это поддерживаешь?

— Поддерживаю порядок, который можно исполнить. Твой проект даст двадцать разных линий в двадцати областях.

— Ворошилов?

— По армии старые связи проверять надо. Снимать командиров по одной анкете нельзя.

— Ягода?

Нарком открыл папку.

— НКВД нужен доступ к спискам и право немедленного задержания при угрозе бегства или уничтожения материалов. Обязательство представить основание в течение суток принимаю.

Каганович посмотрел на Орджоникидзе.

— Серго уже выступил.

— Ещё выступлю. Баженова вернуть в цех сегодня.

— Если проверка подтвердит только старую подпись, вернуть, — сказал Орлов. — До решения поставить у шкафа заводскую охрану и представителя наркомата. К документам парткома не допускать.

— Он начальник цеха, а не секретарь парткома, — сказал Орджоникидзе. — К каким документам?

— К тем, которые ему начнут подкладывать, чтобы оправдать снятие.

Каганович потребовал перерыв. Вышел в соседнюю комнату и вызвал заведующего организационным отделом.

— Проект уже разослали?

— В набор передан. В области нет.

— Набор остановить. Списки пусть готовят по внутреннему указанию. Без рассылки.

— От чьего имени?

— От моего.

— Срок?

— Три дня. Бывшие активные оппозиционеры на ответственных участках. Должность, доступ, чем опасен. Арестов не писать.

Заведующий записал.

— Сталину докладывать?

— Это справочный материал к решению ЦК.

— Значит, зарегистрировать в секретариате?

Каганович взял у него блокнот и вычеркнул последнюю строку.

— Соберёшь у себя. Когда попросят — зарегистрируешь.

Они вернулись в зал порознь.

После перерыва Каганович положил перед Орловым новый текст. В нём не было требования вычистить бывших оппозиционеров. Партийные организации обязывались проверять конкретные связи с террористической деятельностью, состояние охраны и случаи сокрытия документов. Кадровое отстранение требовало указанной причины. Ответственный секретарь подписывал решение лично.

— На неделю, — сказал Каганович. — Если Ягода установит организацию, вернёмся к вопросу.

— Если установит связь с убийством.

— Согласен. Но тогда ты не будешь ещё неделю проверять, правильно ли следователь поставил запятую.

— Буду проверять источник.

Каганович кивнул.

— Источник проверяй. Удар задерживать не дам.

Проект приняли. Поскрёбышев зарегистрировал особое мнение Кагановича: прежняя принадлежность к активной оппозиции должна учитываться при кадровой оценке даже без уголовного обвинения. Молотов потребовал приложить заводскую сводку как пример неправильного исполнения. Орджоникидзе позвонил директору завода прямо из кабинета и велел вернуть Баженова после прокурорской проверки.

Ягода доложил о первом допросе Медведя. Про телефонный журнал сказал, что подлинник получен, второй экземпляр утрачен при нарушении маршрута. Фамилию Агранова в копировальной книге он не назвал.

— Где стенографистка? — спросил Орлов.

— В Смольном.

— Домой отпустили?

— После проверки записи.

— Ребёнка нашли?

Ягода поднял глаза.

— Какого ребёнка?

— Она просила позвонить домой. Проверь, кто сообщил семье и во сколько.

— Это относится к убийству Кирова?

— Это относится к человеку, которого вы удерживали без постановления.

Ягода записал.

— По Медведю есть признание провала охраны и прежних нарушений.

— Есть протокол. Признание будет после его подписи на всех листах.

— Он подписал первый.

— Остальные?

— Допрос продолжится.

Каганович закрыл свою папку.

— Пока вы спорите о листах, Николаев уже назвал людей. Дайте следствию работать.

— Оно работает, — сказал Молотов. — И теряет машины с документами.

Совещание закончилось в 14:25. Каганович ушёл первым. Ворошилов задержался с Ягодой у карты охраны Кремля. Орджоникидзе потребовал от Поскрёбышева копию решения по заводским кадрам.

Орлов вызвал Молотова в малую комнату.

Врач уже ждал там. Осмотр прошёл без фельдшера. Молотов сидел у окна и не вмешивался. Орлов назвал лекарство по записи, не скрывая, что прочитал карточку утром. Давление снова измерили на обеих руках. Врач попросил повторить три слова, затем отвлёк вопросами о дате и поезде. Через пять минут Орлов повторил все три.

— Память сохранена, — сказал врач. — Отдельные пропуски требуют наблюдения.

— Работать могу?

— Сегодня — до девяти. Ночью спать. Завтра осмотр.

— В Ленинград?

— Не сегодня.

Молотов согласился раньше Орлова.

Когда врач ушёл, Орлов спросил:

— Проверку закончил?

— Нет.

— Что ещё?

— Посмотрю, как ты вспомнишь людей, которых нельзя поднять по бумаге.

— Например?

— Например, твою дочь.

Орлов не успел ответить. Поскрёбышев вошёл без стука. В руках у него было сообщение из Смоленской области.

Беляева нашли на железнодорожной насыпи в четырёх километрах от поста. Он был жив. Удар по затылку, сломаны два ребра, документы отсутствовали. В кармане остался обрывок расписки об освобождении с номером областного распоряжения.

Номер совпадал с распоряжением о его первоначальном задержании.

— Кто оформлял? — спросил Орлов.

— Дежурный управления. Он утверждает, что бланк заполнил по указанию секретаря обкома.

— Того самого, который ссылался на аппарат ЦК?

— Да.

Молотов взял лист.

— Каганович утром говорил с областями?

Поскрёбышев открыл журнал междугородных соединений.

— С этой областью — нет.

— Кто говорил из его аппарата?

— Официальных заказов нет.

Орлов велел соединить с районным прокурором, который находился у Беляева в больнице. Разговор дали через двенадцать минут. Прокурор сообщил: Беляев пришёл в сознание и назвал человека, сидевшего рядом с водителем легковой машины.

— Фамилию знает?

— Нет. Видел один раз на областном совещании. Тот представлялся работником ЦК.

— Что спрашивал?

— Почему Беляев отказался подписать показания о подпольной группе. Потом предложил вернуться домой и молчать. Когда Беляев потребовал вернуть документы, его ударили.

— Опознать сможет?

— Говорит, сможет.

— Охрана у палаты чья?

— Милицейская и мой помощник.

— НКВД не допускать без вас. Фотографии работников, приезжавших в область за последний месяц, собрать через обком и железную дорогу. Показывать по одной серии, порядок зафиксировать.

Прокурор попросил письменное подтверждение. Орлов продиктовал.

В это время в организационном отделе ЦК принимали первую справку