Сталин. Дело Кирова - Роман Котик

Водитель бросил папиросу в снег.

— У Ивана радиатор потёк. Он сказал, догонит.

— Где должен был чинить?

— В гараже управления. Это в другую сторону.

Гришин взял путевой лист. Время выезда стояло 16:24. В графе задания было написано «доставка документов», но адрес отсутствовал. Подпись механика расплылась на копировальной бумаге.

— Вы проверяли вторую машину?

— Я не механик.

— Радиатор тек?

— Под ней сухо было.

Гришин велел поставить машину под охрану и позвал дежурного гаража. Дежурного на месте не оказалось: после выпуска автомобилей он ушёл по вызову в управление. Там его не видели.

На снегу возле ворот сохранились две полосы. Первая машина повернула к Смольному. Вторая ушла вправо, к набережной, сразу после выезда. Постовой запомнил, что рядом с водителем сидел человек в штатском. В путевом листе пассажир не значился.

— Лицо видели?

— Воротник поднят. Шляпа.

— Сотрудник управления?

— У нас сейчас половина Москвы ходит. Всех не знаю.

Гришин передал описание милицейским постам: чёрная легковая машина, номер начинался на «ЛД», повреждения радиатора не подтверждены. Через полчаса на набережной нашли мокрый след и пустую жестянку из-под воды. Машины не было.

Агранов получил доклад одновременно с Вышинским.

— Почему милиция ищет машину НКВД? — спросил он.

— Потому что НКВД её потеряло, — ответил Гришин.

— Забери ориентировку. Подниму внутренний розыск.

— Уже поднят общий.

Агранов вызвал начальника городской милиции. Тот отказался снимать посты без распоряжения Вышинского. Через десять минут Агранов позвонил Ягоде и сообщил, что прокуратура выводит внутренний эпизод на город.

— Пусть выводит, — сказал нарком. — Найдут машину — заберёшь вместе с водителем.

— А пакет?

— Пакет прежде всего ко мне.

— Если его откроет Вышинский?

— Тогда узнаем, что успели переписать.

Жена Беляева пришла в областную прокуратуру в 15:30 с его зимней шапкой в руках. Шапку ей выдали в управлении НКВД вместе с ремнём и кошельком. В кошельке лежали три рубля и трамвайный билет; описи при вещах не было.

— Муж где? — спросила она у помощника прокурора.

— Его освободили.

— Тогда почему шапка у вас?

— Не у нас. Вам выдали в управлении.

— Они сказали, он ушёл утром. Домой не пришёл. На работе его нет. На станции нет.

Помощник попросил написать заявление. Женщина села на край стула, положила шапку на колени и начала выводить адрес. Рука дрожала, перо цеплялось за бумагу.

— Его вчера забрали в домашних туфлях, — сказала она. — Ботинки я принесла после. Ботинки мне не вернули.

— В чём он вышел с поста?

— Откуда я знаю, в чём он вышел?

Помощник позвонил начальнику дорожного поста. Тот вспомнил: на Беляеве были ботинки, слишком большие, без шнурков. Значит, кто-то передал их до отправки. В описи управления обуви не было.

— Кто принимал передачу? — спросил помощник прокурора.

Женщина назвала дежурного у входа. Передала свёрток в 22:10, расписку ей не дали.

Прокурорский помощник записал время и попросил описать свёрток.

— Газета и бечёвка. В левый ботинок носки положила. Серые, заштопанные.

На посту носков не видели. Мелочь ничего не доказывала, но давала промежуток: вещи Беляева разбирали между управлением и машиной. Помощник прокурора послал милиционера проверить кладовую и фамилию дежурного.

Женщина закончила заявление.

— Вы его ищете как пропавшего или опять как врага?

— Как освобождённого, который не вернулся.

— Напишите это.

Он дописал фразу в её присутствии и выдал расписку с входящим номером. Через десять минут из управления НКВД позвонили и потребовали передать заявление для приобщения к материалу Беляева.

Помощник отказал.

— Материала нет, — сказал голос в трубке. — Он освобождён.

— Тогда к чему приобщать?

На том конце положили трубку.

Милиционер вернулся из кладовой с пустыми руками. Дежурного, принимавшего свёрток, отправили утром сопровождать конвой. В списке конвоя его фамилии не было.

Помощник прокурора запер заявление в шкаф и сам отнёс копию на телеграф. Через четверть часа у входа его остановил секретарь областного прокурора.

— Из Москвы велели сведения о Беляеве передавать через НКВД.

— Кто велел?

— Секретариат наркома.

— Телефонограмма зарегистрирована?

— У дежурного.

В журнале телефонограмм такой записи не оказалось. Дежурный признался, что секретарь передал распоряжение устно после звонка на внутренний аппарат.

Копию заявления отправили в Москву обычным прокурорским шифром. Вторую помощник оставил в сейфе. Вечером сейф опечатали новой лентой, а старую подпись сфотографировали.

В Москве врач пришёл в 18:00. Орлов его не принял. Молотов сидел в приёмной и читал сообщение о пропавшем пакете.

— У него сейчас совещание? — спросил врач.

— Нет.

— Тогда почему отказал?

Поскрёбышев ответил:

— Решил работать.

Молотов попросил врача пройти в соседнюю комнату. Закрыл дверь.

— Вы говорили, он не помнит лекарство.

— Я говорил, что это может быть переутомление.

— Может быть чем ещё?

Врач поставил футляр на стул.

— Нарушением памяти после сосудистого приступа. Травмой. Воздействием лекарства. Я не ставлю диагноз в коридоре.

— Он мог работать после такого приступа?

— Мог. Человек может сохранить расчёт, речь, привычные действия и потерять отдельные куски недавнего.

— Людей узнавать будет?

— Обычно да.

Молотов спросил, можно ли это определить без согласия больного.

— Нет. И если вы устроите ему проверку, он поймёт раньше меня.

Из кабинета вышел Поскрёбышев. В руках у него был серый конверт.

— Товарищ Молотов, вас просили зайти.

Врач взял футляр.

— Я ухожу.

Молотов задержал его у двери.

— Завтра в то же время.

— Если пациент согласится.

— Придите.

Врач спустился по лестнице. Молотов вошёл в кабинет.

Орлов стоял у стола. В сером конверте лежала первая страница допроса Медведя и сообщение о телефонном журнале. На полях Вышинский отметил: «Один экземпляр отсутствует. Машина и сопровождающий разыскиваются».

— Ленинградский пакет пропал, — сказал Орлов. — Беляев пропал. Два человека за день.

— Врач говорит, у тебя выпали куски памяти.

Орлов поднял глаза.

Молотов положил на стол лист из медицинской карточки. В правом углу стояла дата июльского осмотра.

— Он мне карточку не передавал. Я попросил Поскрёбышева поднять твой июльский распорядок. В тот день после врача ты отменил три встречи и уехал на дачу.

— И что?

— Сегодня ты спросил, какое лекарство принимаешь. Утром спросил, где лежал документ, который сам убрал. Теперь отменил повторный осмотр.

Орлов не тронул лист.

— Ты пришёл лечить меня или проверять?

— Проверять. Пока только я.

Молотов подвинул июльский распорядок ближе.

— Скажи, Коба: что случилось с тобой первого декабря до того, как ты вызвал меня?

Глава 14. Каганович давит

— Ты хочешь услышать, что я болен? — спросил Орлов.

Молотов остался стоять у стола. Июльский распорядок лежал между ними.

— Я хочу знать, кто принимает решения.

— Я.

— Тогда ответь.

Орлов подошёл к двери и повернул ключ. В приёмной Поскрёбышев разговаривал по телефону. Голос проходил