Сталин. Дело Кирова - Роман Котик

секретариата. Сегодня его принесли мне из комнаты Агранова. Если будете спрашивать, кто имел доступ, начните не с меня.

Вышинский продиктовал фразу стенографистке. Агранов не возразил. После ухода Медведя он попросил закрыть заседание и вышел к служебному телефону.

— Решение объявлено, — сообщил он Ягоде. — Он цепляется за журналы и требует описи каждого листа.

— Пусть цепляется.

— С прокурором он доживёт до Москвы со своей версией.

— Он должен доехать живым.

— И назвать меня.

На линии несколько секунд слышался треск.

— Ты приехал в Ленинград после убийства, — сказал Ягода. — Это твоя защита. Не порти её сам. Журналы собери законно. Людей Медведя не трогай без подписи. Того помощника обкома найди раньше милиции.

— Он уже в управлении.

— Тогда зачем его ищут?

Агранов посмотрел на закрытую дверь соседней комнаты.

— Потому что из управления он вышел.

— Яков Саулович, не заставляй меня узнавать остальное от прокурора.

Ягода положил трубку. Агранов вызвал начальника секретной части и потребовал путевой лист машины, выехавшей через хозяйственный двор. Начальник ответил, что лист забрал старший водитель.

— Водитель где?

— Машина не вернулась.

— Кому докладывали?

— Вашему помощнику.

Тому самому, которого утром отстранил Ягода.

Агранов приказал поднять гаражный журнал и никого не выпускать со двора. Потом вернулся к допросу Медведя, не сообщив Вышинскому, что пропала уже вторая машина.

Глава 13. Врач

Врач попросил Сталина снять френч.

Орлов не сразу понял, что просьба обращена к нему. В кабинете находились Молотов, Поскрёбышев и дежурный фельдшер. Все трое ждали.

— Здесь? — спросил он.

Врач, седой мужчина с узкими ладонями, поставил на край стола кожаный футляр.

— Здесь теплее. И кушетка рядом.

Поскрёбышев шагнул помочь. Орлов отстранил его и расстегнул френч сам. Левая рука слушалась хуже правой. Пуговица дважды выскользнула из пальцев.

— Когда спали? — спросил врач.

— В поезде.

— Сколько?

— Не считал.

— Я посчитаю по пульсу.

Он сел напротив, взял Орлова за запястье и посмотрел на часы. В комнате слышалось только движение секундной стрелки. Молотов не ушёл. Поскрёбышев стоял у двери с папкой утренних телефонограмм.

— Папиросы сколько сегодня?

Орлов посмотрел на переполненную пепельницу. Половину окурков оставили до него, часть появилась при посетителях. Он не знал, сколько курил Сталин в обычный день.

— Меньше обычного.

Врач отпустил руку.

— Вчера вы сказали то же самое.

Второй промах за утро.

— Значит, два дня меньше обычного.

Врач не улыбнулся. Развернул манжету прибора и попросил закатать рукав рубашки. Давление измерил дважды, на обеих руках. Цифры вслух не назвал, записал в маленькую карточку.

— Головная боль?

— Слева.

— Шум?

— После поезда.

— Тошнота, потемнение в глазах?

— Нет.

— Лекарство принимали?

Орлов молчал дольше, чем следовало.

— Какое?

Поскрёбышев опустил глаза в папку. Врач снял очки.

— То, которое оставил вам в июле.

Орлов мог назвать любую микстуру и выдать себя окончательно. Он подал врачу карточку.

— Покажите запись.

— Карточка врачебная.

— А тело моё.

Врач раскрыл её на предыдущей странице. Там было несколько строк с датами, давлением и назначением порошка на ночь. Почерк разобрать оказалось трудно. Орлов узнал название только по первой букве и не стал произносить.

— Не принимал, — сказал он.

— Почему?

— Не хотел спать в поезде.

Это объяснение подошло. Врач снова надел очки и записал отказ от лекарства.

— Лягте.

— Осмотр закончен.

— Тогда я напишу, что вы отказались.

Молотов закрыл дверь кабинета на внутреннюю защёлку.

— Ложись, Коба.

При нём это прозвучало как решение Политбюро. Орлов лёг на узкую кушетку. Фельдшер расстегнул ворот рубашки. Врач проверил зрачки, рефлексы, заставил следить за пальцем и несколько раз поднять левую руку. Потом попросил пройти до окна и обратно.

Тело Сталина знало эту комнату, расстояние до кушетки, высоту ступеньки у окна. Орлов — нет. Он задел носком край ковра и удержался за спинку стула.

— Голова закружилась? — спросил врач.

— Ковёр завернулся.

Поскрёбышев посмотрел на ровный край ковра.

Врач велел отменить дневные совещания, два часа спать, вечером повторить осмотр. Орлов отказался от двух часов и согласился на сорок минут.

— Сорок минут не лечение.

— Мне нужен диагноз.

— Переутомление. Повышенное давление. Дрожание левой руки усилилось. Речь временами быстрее обычной.

— Инсульт?

— Сейчас признаков нет. Если продолжите двое суток без сна, я не обещаю, что их не будет.

Молотов спросил, можно ли ехать вечером в Ленинград. Врач ответил, что не рекомендует.

— Рекомендацию запишите, — сказал Орлов. — Решение приму сам.

Фельдшер собрал прибор. Поскрёбышев помог Орлову надеть френч. На этот раз левая рука попала в рукав сразу.

У двери врач обернулся.

— Карточку я заберу.

— Оставьте копию.

— В секретариате медицинские карточки не хранят.

— Теперь храните в опечатанном пакете у себя. Доступ вам и мне. Записи не передавать без моего согласия.

Врач взглянул на Молотова.

— Даже председателю Совнаркома?

— Даже ему.

Молотов ничего не сказал. Он пропустил врача вперёд и вышел следом.

В приёмной врач остановился у вешалки. Фельдшер уже ушёл вниз. Поскрёбышев вернулся в кабинет. Молотов помог врачу найти пальто среди одинаковых тёмных шинелей.

— Что вы ему не сказали? — спросил Молотов.

— Всё сказал.

— Вы дважды измеряли на разных руках.

Врач надел пальто, но не застегнул.

— Разница больше, чем летом.

— Опасно?

— Опасно то, что он не помнит назначение. В июле сам спорил о дозе и дважды переспросил, можно ли принимать после вина. Сегодня попросил показать запись, будто услышал о порошке впервые.

— Он трое суток почти не спал.

— Поэтому я сказал про переутомление.

— А что подумали?

Врач посмотрел на закрытую дверь кабинета.

— Что его надо наблюдать не фельдшеру. И не при всех.

— Запишите это в карточку.

— Он запретил передавать вам записи.

— Я не прошу передавать. Я прошу записать.

Молотов проводил врача до лестницы и вернулся. В кабинет не вошёл. Позвал Поскрёбышева и распорядился, чтобы вечерний осмотр не отменяли независимо от поездки.

— Товарищ Сталин велел доступ только врачу и себе, — сказал секретарь.

— Я не прошу карточку.

— А если он отменит врача?

— Сообщишь мне.

Поскрёбышев закрыл журнал вызовов.

— Это будет исполнение вашего распоряжения против его распоряжения.

— Это будет вызов врача. Решение, войдёт ли врач, примет Сталин.

— Записать вашу фамилию?

— Запиши.

В комнате для допросов на третьем этаже Смольного Медведю вернули ремень, но шнурки оставили у охраны. Он сидел за столом, прикрученным к полу. Перед ним лежали три листа с номерами, проставленными до начала. Вышинский проверил номера и расписался на полях. Агранов сидел напротив. Прокурорский работник Гришин занял место у окна.

— Октября пятнадцатого Николаева задержали у Смольного, — начал Агранов. — Кто разрешил освобождение?

— Не знаю.

— Вы начальник управления.

— Поэтому знаю, какие решения докладывали мне. Это не докладывали.