Погоня за судьбой - Ди

— лоснящаяся полосатая шкура, алые яблоки глаз и щупальца, тянущиеся ко мне… Я зажмурилась, махнула кулаком в пустоту. Голова снова взорвалась болью, чудовище гортанно вскрикнуло, отпрянуло — но не убежало.

— Что там у тебя?! — голос старика в наушнике сорвался на крик. — Я теряю сигнал! Ты меня слы…

В звенящей пелене под треск радиопомех, ощущая текущую по лицу кровь, я в три прыжка покрыла грузовой отсек, едва не споткнувшись и влетев в коридор через поднятый шлюз. Широкая морда, выпустив из клюва красные языки, устремилась следом за мной, и я сделала единственное, что пришло в голову — зажмурилась и изо всех сил дёрнула за незримую нить пространства.

Мир содрогнулся. Металл взвыл, меня швырнуло назад. Коридор с лязгом разорвало пополам, а титановые листы скрутило в гармошку, намертво отделяя меня от чудовища.

В оставшуюся неровную дыру оно попыталось просунуть морду, но поцарапалось об острый металлический край и обиженно завыло — так громко, что у меня заложило уши. Тут же со всех сторон громогласно заголосили остальные твари. В корму один за другим посыпались удары, и махина зашаталась.

Несколько шагов вслепую назад, что-то тёмное под ногами — и я спотыкаюсь и падаю на металлический пол в пыльном коридоре. Снаружи рычали и бесновались животные, сотрясая корпус гулкими ударами. Из неровной щели в потолке свесилось щупальце, осторожно ощупывая кромку разрыва, и я отползла глубже в темноту, нащупав спиной холодную стену.

Кажется, здесь не достанут…

Я была в безопасности.

Если можно назвать безопасностью ловушку в трупе корабля, на чужой планете, с парой часов воздуха в баллоне и головой, которая трещит по швам от каждого вдоха. Я полусидела на полу. Тихо. Темно. Теперь главное — не усугублять кровотечение. И постараться не думать об оскаленном черепе, что обозревал окрестности через пыльное стекло шлема…

Корабль уже давно был мёртв. Налобный фонарик выхватывал из тьмы не просто стены, но окаменевшую плоть катастрофы, облепленную бурой плесенью. Двери жилых кают зияли, как пустые глазницы. В одном из проёмов — парная скульптура из костей, закутанных в синеватые, истлевшие лохмотья формы. На серых рёбрах, словно грибы на поваленном дереве, прорастали кристаллы красновато-бурого оттенка. Полупрозрачные, они ловили луч света, отражая его внутрь самих себя — в бесконечную, замкнутую игру отблесков смерти.

Я нашла первую попавшуюся пустую каюту, сползла по стене в угол и скинула рюкзак. Глаза пылали, тёплая, густая влага щекотала шею.

— Дядя Ваня?.. — мой голос прозвучал чужим эхом в металлическом гробу.

Ответом была лишь густая, ватная тишина, в которой слышался только стук собственного сердца. Связь умерла. Я осталась одна. По-настоящему.

Постепенно стихали удары гигантских животных по металлическому телу корабля, и вскоре звери совсем успокоились. Может, увлеклись кем-то ещё…

Тишина была абсолютной, нечеловеческой, и в ней наконец-то растворились все конструкты. Осталась только телесная боль — горячая, живая — и страх разума — холодный, беззвучный. А ещё — странное, ледяное спокойствие. Игра закончилась, все кукловоды ушли, а сцена опустела — и осталась только кукла, которая вдруг обнаружила, что может двигаться сама.

И теперь эта свобода была страшнее любой петли.

— Вот тебе и пионеры неизведанных миров, — пробормотала я, стараясь не обращать внимание на схватывавшуюся на щеках кровь.

Рюкзак лежал рядом, словно безмолвный ультиматум.

У меня не было выбора. Вся эта ситуация — этот металлический гроб, тикающий обратным отсчётом баллон, кровь, что засыхала на лице — была одним большим, безвыходным «или».

Или сдохнуть тут, как те скелеты в каютах, став удобрением для чужой биосферы.

Или узнать.

Узнать, что скрывает первая пластинка. Были ли эти видения моей прошлой жизнью? Или ключом к происхождению того самого механизма, что превратил мою жизнь — и жизни полумиллиарда других — в прах?

Соблазн пощупать все пластинки был велик, но времени было мало — поэтому я решила идти в уже выбранном направлении. Но сперва… сперва нужно здесь осмотреться. Найти точку опоры в этом мире мёртвых.

Я выбралась в коридор. Первая же каюта хранила в себе последнюю тайну капитана погибшего судна. За столом сидел скелет, иссечённый бурыми кристаллами, в истлевшей парадной форме, с фуражкой, аккуратно лежащей рядом, будто дожидаясь проверяющих. На синтетическом ремне с металлической пряжкой, что пережил плоть, висел кортик — ржавый, но целый. На столе перед капитаном — истлевший блокнот. Под стулом валялся покрытый патиной времени пистолет, а в височной кости скелета зияло аккуратное отверстие.

Он выбрал выход — чёткий, ясный, человеческий. Выстрел как подпись под приказом, отданным самому себе. Я стянула с него ремень с кортиком, словно эстафетную палочку, которую один обречённый передал другому.

А затем вернулась обратно к рюкзаку с артефактом, в свою каморку-гроб. Выложила перед собой добычу: ремень, кортик, пистолет. Истлевшие инструменты для жизни, которой уже не было.

А теперь — последнее.

Мне предстояло снять перчатку и прикоснуться к ледяному металлу, и мысль об этом подняла из памяти воспоминание о невыносимо ярком сиреневом свете и боли. Совершенно иной боли — такой, которой не было никогда ранее или после…

В гробовой тишине чужого корабля, под аккомпанемент собственного учащённого дыхания, я прикрыла глаза и съёжилась в углу. Бежать некуда. Остаётся только один путь — вглубь. Я перетянула ремнём скафандр выше запястья и скинула перчатку, окуная руку в леденящий холод аммиачного мира. Пальцы, почти без моей воли, потянулись к пластинке.

Я увидела свою руку — и не узнала её. Эти пальцы, проступающие вены — они были не мои. Они принадлежали той, другой, что крутила на пальце кольцо с сапфиром и учила своё дитя тосковать по Розе. Ощущая нарастающий холод, стягивающий руку, я моргнула — и рука снова стала моей.

— Ну что ж, — прошептала я в темноту, — покажи мне самую главную историю. Самую первую. Ту, из-за которой всё это началось…

Глава XIV. Подарок предкам

… Прежде, чем описывать время, нужно было ответить на вопрос, об который разбивается любая убеждённость: зачем?

Зачем не принять Вселенную такой, какая она есть? Зачем не смириться? Разобрать пространство на атомы, каталогизировать, измерить, а время — признать непостижимым абсолютом, подстроившись под него с помощью чисел, интервалов, циферблатов и календарей? Но… подстроиться — не значит понять. Это капитуляция. Это согласие быть даже не зрителем, а декорацией в процессе собственного стирания. В искусстве приспосабливаться человеку, увы, нет равных. Он мастер самообмана, но самообман — это всё тот же приговор, просто с отсрочкой.

Нет.

Не может человек позволить себе остановить