К нам едет… Ревизор 2 - Валерий Александрович Гуров

Несколько обвинённых попытались пробиться вперёд, обращаясь то к Голощапову, то к Михаилу Аполлоновичу.

— Ваше превосходительство, прошу вмешаться! — раздался взволнованный голос. — Это ошибка!

Однако ответа не последовало.

Моя часть выступления подошла к концу, и, по сути, теперь все зависело от одного человека…

Михаил Аполлонович был готов. Он осмотрел зал, задержав взгляд сперва на «беглецах», потом на Голощапове, а после этого на Алексее Михайловиче, который стоял рядом со мной, заметно бледный, и на отца не смотрел, а будто бы что-то или кого-то искал среди зала. Об этой части своего плана ни он, ни Михаил Аполлонович не имели понятия.

— Господа, — заговорил тогда Михаил Аполлонович, — вынужден признать, что обстоятельства вечера приняли совершенно иной оборот. Подпись под итогами ревизии сегодня поставлена не будет. Предварительные выводы подлежат пересмотру. Ревизия продолжается. По представленным же обстоятельствам надлежит начать официальное следствие.

— Господи всемилостивый… — прошептала рядом со мной одна из дам.

В этот момент каждый думал о себе — кто о городовых, кто о списках, кто о полезных знакомствах, на глазах превращающихся в клеймо. И никто не смотрел на Голощапова. Взгляд главы скользнул по залу, задержался на городовых, затем на ревизоре — и, наконец, остановился на столе, где лежали бумаги ревизии.

Толстая папка с документами лежала на зелёном сукне почти небрежно, будто забытая посреди торжества, однако теперь она казалась центром внимания главы.

Ефим Александрови, покраснев до корней волос, смотрел на неё так, словно видел перед собой приговор, и в этот момент я понял, что решение им уже принято.

Он неожиданно быстро двинулся к столу и схватил папку обеими руками, прижав её к груди так крепко, будто в ней, как в игле Кащеевой, была всё его жизнь.

Кто-то ахнул, но большинство гостей ещё не успели понять, что происходит.

Голощапов развернулся и почти сразу направился куда-то в угол зала, где за тройной, похожей на знамя портьерой с кистями оказалось спрятано ещё одно, узкое окно. Толкаясь, забыв об этикете, он как раненый сайгак проскакал по залу и… выпрыгнул в створку бочком.

— Господин городской глава! — раздался над собранием голос Михаила Аполлоновича.

Но было поздно.

Я успел сделать несколько шагов следом, но расстояние между нами оказалось слишком значительным

Глава 23

Гости обернулись к окну, створка которого грохнула, захлопываясь. Никто ещё не произнёс вслух того, что уже витало в воздухе, и оттого происходящее казалось неловким недоразумением, вроде случайно опрокинутого бокала или внезапной дурноты дамы, чей супруг для её же блага требовал бы теперь же свежего воздуха.

Пожилой статский советник у колонны приподнял брови и пробормотал соседу:

— Должно быть, срочное донесение…

И ведь сосед кивнул. Мог ли он искренне в это поверить? Или рад был хоть какой-нибудь версии? В этот же момент пара молодых офицеров у стены напротив переглянулась с лёгкой усмешкой, надеясь, что случившееся станет поводом для свежей сочной сплетни.

Мог ли я догнать городского главу? Полагаю, что мог, и даже вполне — Голощапов всё же был господином в возрасте и далеко бы не убежал.

Но надобности в этом никакой не было. Городской глава был занят ровно тем, чем я хотел, чтобы он был занят. Ефим Александрович собственными руками рыл себе могилу.

Несомненно, что он вознамерился бежать из города. А в бега с собою городской глава наверняка захотел бы прихватить те бумажные доказательства, могли подтвердить его вину.

Так что пусть убегает, пока бегается.

Шустров стоял у противоположной стены, и его взгляд остановился сперва на Михаиле Аполлоновиче, затем на ревизоре.

— Господа, ко мне, — подозвал он своих городовых.

Те тотчас шагнули к нему.

В зале продолжались пересуды, один из гостей негромко спросил:

— Что же это значит?

— А это значит, что дело не праздничное… — последовал ответ второго гостя.

Полицмейстер на это не обернулся к ним и не счёл нужным давать пояснений. Тут я был с ним согласен, объяснений было достаточно сегодня, и больше они не требовались.

— Поднять караулы на всех городских воротах, — распоряжался он. — Конных послать по большим трактам. Мост перекрыть. Никого не выпускать без досмотра. И сюда еще людей!

Полицейские ответили короткими «Есть!», и один из них двинулся к выходу, проталкиваясь меж растерянных гостей, которые, невольно сторонясь, уступали дорогу.

— Закрыть все выезды из города. Немедленно, — вдогонку последовал ещё один приказ.

Едва Шустров закончил отдавать распоряжения, как зал снова зашевелился. Пожилой камер-юнкер, из тех, кто ранее уже шёл к выходу, но не слишком расторопно, осторожно коснулся локтя лакея:

— Будьте добры, не распорядитесь ли подать экипаж, я чувствую недомогание…

Чуть поодаль дама в серо-голубом шелке требовала шубу, жалуясь на духоту и поздний час, хотя ещё недавно с живостью обсуждала предстоящую мазурку.

Однако теперь эти попытки разойтись быстро затихли. Полицмейстер был тут как тут.

— Не расходимся, кхм, господа и дамы! — кажется, он хотел назвать их уважаемыми, да на ходу передумал. И рявкнул ещё погромче: — Зал запрещено покидать до последующих объяснений!

Но и тогда чиновники, ещё недавно уверенные в собственной неприкосновенности, в устойчивости своего мира, не сдались. Один из них поспешно подошёл к полицмейстеру и заговорил почти умоляюще:

— Иннокентий Карпович, ведь вы меня знаете, это недоразумение, уверяю вас, всё можно разъяснить.

Другой, не менее встревоженный, уверял его, что располагает важными сведениями и лишь просит короткой беседы наедине. Третий же, раскрасневшийся, направился прямо к Алексею Михайловичу.

— Господин ревизор, полагаю, нам необходимо обсудить всё в более спокойной обстановке, без лишних свидетелей…

В этих фразах звучало одно и то же желание, завёрнутое в разные слова.

— Господа, уверяю вас, все объяснения будут приняты в установленном порядке, — ответил Шустров.

Один из чиновников попытался настоять:

— Но, ваше благородие, возможно, следует обсудить такие вещи…

— Наедине разговоров не будет, — жестко перебил полицмейстер без единого намёка на ту гибкость, к какой здесь привыкли.

Наведя порядок в зале, мы, наконец, бросились в погоню, которую возглавил Шустров лично.

Двери особняка распахнулись, и мы вышли на крыльцо.

Полицмейстер шел быстрым шагом.

— Господа, времени у нас мало, — бросил он через плечо. — Прошу следовать без промедления. Дежурный караул — ко мне!

Ещё двое городовых дежурили во дворе усадьбы и, едва только мы показались из дверей, тотчас выросли перед Шустровым.

— Приготовить два экипажа! — распорядился он.

— Слушаюсь, ваше высокоблагородие, — ответил городовой, щёлкнув каблуками.

Я смотрел на эту внезапную мобилизацию с невольным уважением.

Можно