К нам едет… Ревизор 2 - Валерий Александрович Гуров

Чиновная толпа хотела поверить, что всё уже закончилось, что тревога осталась позади и можно снова вернуться к танцам, шампанскому и пустым разговорам. Люди начали оживляться и то и дело обмениваться репликами.

К Алексею Михайловичу почти сразу подошёл пожилой статский советник, за которым подтянулись ещё двое чиновников.

— Позвольте поздравить вас, Алексей Михайлович, — слышал я из речи. — Не всякий способен столь разумно и взвешенно завершить это щекотливое поручение. Уезд, без сомнения, останется вам благодарен за то, что сумели отличить случайные несоответствия от действительных злоупотреблений. Зорко, зорко дела ведёте!

Ревизор на мгновение растерялся, не находя ответа, и лишь кивнул с неловкой сдержанностью. Чиновники же, воодушевлённые его молчаливым согласием, заговорили далее.

— Ваш батюшка может гордиться вами, — сказал третий, улыбаясь. — Столь деликатное дело завершено без лишнего шума, как и подобает настоящему государственному служащему.

Я невольно перевёл взгляд на Михаила Аполлоновича. В отличие от большинства гостей, он не участвовал в оживлённых разговорах. Видно, пользуясь поднявшимся движением, начатым подчиненными Шустрова, он вышел из-за стола под белой скатертью и теперь чуть поодаль, внимательно наблюдая за происходящим.

За ревизором, окружённым чиновниками, за Голощаповым, принимавшим поздравления с сдержанным достоинством.

Я же думал о своем.

Я смотрел теперь на Голощапова, на его взгляд карточного игрока и осанку шулера и понимал, что это человек совсем иного порядка. Глава оказался куда более опытным и хитрым, чем я предполагал. Всё, что происходило сегодня вечером, выглядело заранее выстроенной линией обороны, и роль растерянного чиновника, которую он так убедительно играл прежде, оказалась тщательно подобранной маской.

Гости же улыбались, для большинства из них происходящее уже обрело удобную форму завершённой истории, в которой виновный найден, порядок восстановлен, а значит, дальнейшие вопросы излишни. Мухин оказался идеальной жертвой — достаточно заметный и глубоко замешанный, чтобы на него можно было возложить всю тяжесть вины.

Голощапов буквально искрил удовлетворением, которое не скрывали ни манеры, ни выдержка. Он был убеждён в собственной победе. Мой взгляд скользнул по убранству зала — по тяжёлым шторам и люстрам с множеством свечей, по позолоте карнизов и мебели, которой не постыдился бы и столичный княжеский особняк.

Чиновничье жалованье не объясняло подобной роскоши, как ни старайся подбирать оправдания.

Голощапов же был уверен в отсутствии прямых улик. Как и в том, что всё необходимое уже убрано, исправлено и приведено в надлежащий вид, а значит, всё гладко, не подковырнёшь. Он чувствует себя вне опасности и считает игру завершённой. Для него этот вечер, спустя несколько минут волнений, снова стал финалом, торжественным закреплением нужного результата.

— Мы собрались здесь по случаю, который должен был стать радостным и торжественным для всех нас. Прошу не позволять случившемуся омрачить наше собрание более, чем это необходимо, — снова взял слово он, — тем более что принятые меры позволяют нам считать вопрос… поставленным на надлежащий ход.

Он повёл рукой и повернулся к Михаилу Аполлоновичу с прежней почтительной учтивостью, будто между ними не происходило ничего необычного.

— Ваше превосходительство, прошу не задерживать господ и продолжить начатую церемонию.

Я же снова поднял руку, привлекая внимание.

— Позвольте заметить… не все жители уезда, полагаю, согласились бы с услышанным.

Голощапов повернулся.

— Простите… Боюсь, я не расслышал. Вы, любезный сударь, желали что-то добавить?

Его преувеличенная, показная вежливость по отношению ко мне была почти ругательством.

— Я лишь позволил себе усомниться в том, что вопрос о беспорядках в уезде может считаться исчерпанным. Полагаю, что ответственность за случившееся не ограничивается одним лицом.

Один из чиновников торопливо прошептал что-то соседу и, извинившись перед дамой, поспешил к выходу. Ещё один гость потянулся к лакею и попросил подать карету — от волнения слишком громким шепотом, напрасно адеясь, что его решение покинуть бал останется незамеченным.

— Сударь, — процедил тем временем глава, — смею надеяться, вы отдаёте себе отчёт в серьёзности подобных слов. Речь шла о завершении ревизии и восстановлении порядка, что и подтверждено соответствующими бумагами.

— Бумаги могут свидетельствовать о многом, — ответил я, — но не всегда о полной картине происходящего. В уезде имели место нарушения, затрагивающие не одно учреждение и не одного чиновника, и потому выводы, на мой взгляд, преждевременны. Можно даже сказать, поспешны.

В этот момент Голощапов понял. Раздражение проступило на лице городского главы быстрее, чем он успел его скрыть.

— Вы обвиняете уездное управление в злоупотреблениях? — спросил он резко.

— Я говорю лишь о необходимости полного разбирательства, — ответил я, не отводя взгляда. — И о том, что вина не может быть возложена на одного человека без тщательного исследования обстоятельств.

В иной обстановке подобные слова неизбежно закончились бы вызовом на дуэль. Я ясно видел, как несколько офицеров в стороне обменялись быстрыми взглядами, ожидая именно такого исхода. Но Голощапов лишь повернулся к Шустрову.

— Господин полицмейстер, перед вами человек, позволивший себе клеветнические высказывания и нарушение общественного порядка в присутствии уважаемого собрания. Прошу принять меры.

Тот заметно побледнел.

— Я требую немедленно задержать этого господина до выяснения обстоятельств.

Приказ прозвучал отчётливо и громко, но вслед за ним не последовало тяжёлых шагов городовых. Хотя десятки людей ждали именно этого мгновения.

Наши с Шустровым взгляды встретились на долю секунды. Иннокентий Карпович прекрасно помнил о имеющемся на него компромате и не решался сделать первый шаг. Я пока что сполна выполнял свою часть договора, и он, похоже, намеревался исполнять свою.

— Господин полицмейстер, — раздраженно зашипел Голощапов, — я, кажется, выразился достаточно ясно.

Глава сыска по-прежнему не двигался.

— Без сомнения, ваше высокоблагородие, — осторожно ответил он. — Однако обстоятельства требуют точности.

— Точности? — брови Голощапова поползли вверх. — Я требую исполнения моего распоряжения.

Однако в этот момент раздался голос, сразу пресёкший перепалку.

— Спокойнее, Ефим Александрович, — сказал Михаил Аполлонович. — Полагаю, будет разумнее сначала выслушать Сергея Ивановича, прежде чем прибегать к столь решительным мерам.

В ответ на его слова в зале вновь поднялся гул. Кто-то одобрительно кивнул, но рядом уже раздавались раздражённые шепотки.

— Бал превращают в скандал…

— Это недопустимо…

— Раз уж речь идёт о чести, пусть говорит…

Голощапов повернулся к Михаилу Аполлоновичу.

— Михаил Аполлонович, позволю себе заметить, что речь идёт о клевете в присутствии уважаемого собрания.

— Именно потому и следует установить истину, — спокойно ответил отец ревизора. — Если обвинения безосновательны, это будет доказано. Если же нет, то торопливость лишь повредит делу.

Михаил Аполлонович далее обращался уже ко мне.

— Сударь, вы заявили о сомнениях. Полагаю, вы и на сей раз не будете голословны и готовы подтвердить их фактами?

В этот момент за высокими окнами зала раздался стук колёс по мостовой — такой