Лучший травник СССР - Сергей Александрович Богдашов

class="p1">— В прямом, — она поправила выбившуюся из косы прядь. — Я здесь почти каждый день. Теплицу ты мне построил, травы высаживаем, снадобья варили. А кто я тебе? Помощница? Соседка? Или…

Она не договорила, но я и так всё понял. И понял, что Ратибор в моей голове вдруг затих, как мышь за печкой. Ждёт.

— «Ну, — не выдержал он через минуту, — чего молчишь-то? Говори что-нибудь».

— Отстань, — мысленно рявкнул я, а вслух сказал:

— Тань, подожди меня здесь. Минуту.

Я зашёл в дом, прошёл в свою комнату, открыл сундук. Там, среди запасных свитеров и трофейных вещей, лежала маленькая бархатная коробочка. Я купил её ещё месяц назад в Свердловске, когда ездил за семенами. Стыдно признаться, но я тогда долго ходил вокруг ювелирного магазина, пока не решился. Кольцо было простеньким, тоненьким, с маленьким камешком. Не «импортным», как те, что в «Берёзках» продавали, а нашим, уральским изумрудом. Говорят, с месторождения, которое ещё до революции открыли.

Я сжал коробочку в кулаке, выдохнул и вышел на крыльцо.

Татьяна стояла, прислонившись к перилам, и смотрела на звёзды. Осеннее небо было высоким, чистым, и звёзды на нём висели, как лампочки в нашей теплице.

— Тань, — сказал я, и голос мой, кажется, чуть дрогнул. — Ты спросила, кто ты мне.

Она повернулась, и я увидел, как в её глазах блестят звёзды — или слёзы, не поймёшь.

— Я не умею говорить красиво, — признался я. — Я солдат. Я умею стрелять, ходить в разведку и растить травы. Но про чувства… про это… я не умею.

— «Скажи главное, — шепнул Ратибор. — А остальное само приложится».

— Я хочу, чтобы ты была не помощницей, не соседкой и не… — я запнулся, подбирая слово, — Не временным человеком. Я хочу, чтобы ты была моей женой. Если ты, конечно, согласишься жить в этой глуши, с этим… — я постучал себя пальцем по виску, — С наставником в голове, с теплицей, с травником, к которому будут ходить толпами заказчики…

— Ты это серьёзно? — перебила она шёпотом.

— Серьёзней не бывает, — я достал коробочку, открыл её.

Колечко блеснуло в свете Луны, и я вдруг понял, что оно — как наш с Ратибором союз: маленькое, но крепкое. Сделанное не для красоты, а для дела.

Татьяна смотрела на кольцо, потом на меня, потом снова на кольцо. И вдруг — всхлипнула.

— Дурак, — сказала она. — Какой же ты дурак, Сашка Соколов.

— Это да, — согласился я. — Дурак. Но это не ответ.

— Да! — выдохнула она и бросилась мне на шею. — Да, да, да!

Я обнял её, прижал к себе и почувствовал, как у меня самого щиплет глаза. В голове у меня Ратибор молчал, но я чувствовал — он улыбается. Своей невидимой, магической улыбкой.

— «Поздравляю, — сказал он наконец. — Хорошую девку берёшь. С умом, с руками, с душой. И травы она любит. Это главное».

— Спасибо, — мысленно ответил я. — Спасибо тебе, старый. Без тебя ничего бы этого не было.

— «Было бы, — возразил Ратибор. — Только позже. И не так. А так — всё правильно. Корни, Саша. Корни. А семья — это они и есть».

Мы стояли на крыльце, обнявшись, и над нами кружились первые сухие листья, и где-то в лесу всё так же ухал филин, и в теплице тихо работал генератор, и жизнь казалась мне не просто сносной — она казалась мне прекрасной. Трудной, но прекрасной. Потому что теперь у меня была не только теплица, не только магия и не только Ратибор. У меня была Татьяна.

— Пойдём в дом, — сказал я, отстраняясь. — Замёрзла же.

— Пойдём, — кивнула она и, взяв меня за руку, потянула за собой. — Только кольцо сначала надень. А то вдруг потеряется.

Я надел. Оно оказалось почти впору. Чуть великовато, но это дело поправимое. Или, как сказал Ратибор, «У тебя теперь есть кому его поправить».

— «И запомни, — добавил он уже на прощание перед сном. — Жена — это не помощница. Жена — это корень. Если корень крепкий, то и дерево выстоит. А у тебя, Саша, корень крепкий. Я это сразу понял, как только Татьяну увидел».

Я закрыл глаза и улыбнулся в темноту. За стеной слышались шаги Татьяны — она мыла посуду и напевала что-то тихое, старинное, похожее на ту песню, что пела моя мать, когда я был маленьким.

И в этой песне, и в этих шагах, и в шуме леса за окном — во всём этом было то, ради чего стоило жить. Ради чего стоило воевать. Ради чего стоило возвращаться с войны.

Даже из самого пекла.

* * *

Если что, то самым ушлым бизнесменом оказалась Татьяна. По крайней мере её бизнес — проект выстрелил первым, да ещё как выстрелил!

Короче, вышло так, что когда у всех клубника, или виктория, которую так иногда здесь величают, уже у всех закончилась, у нас она только начиналась.

Оно и понятно. Бабульки, торгующие у трассы, килограмм ягод делят на три поллитровые банки. В каждой по триста грамм выходит, если насыпать «до плечиков», а не «с горкой».

Как не крути, а оплата каждой третьей банки идёт им в карман, да ещё с привесом. Много это или мало? Ну, для колхозницы — пенсионерки, получающей пенсию двадцать рублей в месяц, продажа тридцати банок ягоды в неделю превышает их пенсионные поступления в полтора раза! За неделю! А они и больше продают!

Ох, как старушки воспрянули! Они часами, от рассвета и до темноты были готовы сидеть, лишь бы продать ягоды побольше. Ещё не знают, что скоро цены повысятся, как и их заработок. Ещё бы. У нас не Франция, и не Париж, где первая клубника появляется в восемь утра. У нас СССР, где всё просто и незатейливо.

Так что скоро цена за килограмм на рубль повысится, и заработки бабулек тоже подрастут. Ибо — дефицит. Иди найди в городе свежую ягоду. Крыжовник или малина ещё есть, но они уже на исходе, а вот клубнику скоро месяц, как не найти.

Что из радостного? Так мы с Ратибором тащимся от того, как Татьяна свою клубнику обихаживает и гонит её на вырост, беззастенчиво используя Силу.