Расцвет империи - Денис Старый

целые сутки длилась резня, — выдохнул я, чувствуя, как от одних воспоминаний наваливается свинцовая усталость. — Целый день и целую ночь мы били врага на этих проклятых улицах, но теперь уже вместе со свежими силами Румянцева. Преимущество окончательно перешло на нашу сторону. Хотя некоторые турецкие отряды, самые фанатичные, намертво запирались в каменных домах и отчаянно отстреливались до последнего. Когда у них заканчивался порох — они пускали в ход луки со стрелами, кидали камни с крыш. Но к утру кое-кто уже начал бросать оружие и сдаваться…

Я замолчал и прямо, без тени сомнения, посмотрел на государя.

— Ваше Величество, Константинополь — наш. Босфор под нашим контролем. А на севере Шереметеву удалось отбить удар турок на Перекопе. Теперь османская армия — это просто неорганизованная, деморализованная толпа. Осталось лишь завершить разгром отдельных турецких соединений, с чем прямо сейчас весьма удачно справляются калмыки с башкирами, да и некоторые ваши новые верноподданные из крымских татар вовсю стараются выслужиться. Война выиграна, государь.

Пётр глубоко вздохнул, переваривая услышанное.

— Да, читал я об этом в реляциях, — негромко ответил он. — Но вот так, живым словом, услышать от тебя было весьма познавательно. И в ведомостях уже отписали, что в Святой Софии состоялось первое богослужение по нашему, православному обряду. Крест над Царьградом…

Внезапно Император замолчал. Иллюзия триумфа рассеялась, словно пороховой дым. Пётр Алексеевич резко встал с принесенного для него добротного стула и начал судорожно, нервно мерить шагами каменный пол. От стены до стены. Всего в несколько шагов.

Только сейчас, когда горячка моего рассказа спала, убогая реальность обрушилась на нас обоих. Мы находились не во дворце. Мужчина, который только что доложил Императору о взятии столицы мира, сидел в небольшой, сырой и холодной тюремной камере государевой крепости.

— Что мне теперь делать с тобой, Егор Иванович? — голос Петра зазвенел от напряжения, в нем слышалась скрытая, потаенная мольба. — Если не покараю за смерть Строганова, то сам же понимаешь — не прав я буду! Закон должен быть один! Нет у нас в государстве неприкасаемых. И ты… ты же сам меня этому учил!

Он резко остановился передо мной, вперив в меня тяжелый, отчаянный взгляд.

— Дай мне выход, наставник. Отдай мне тех, кто это сделал своими руками. Отдай мне своего Касема! Пусть его бросят в застенок, пусть он под пытками признается, что это он сам решил по какому-то своему, личному предлогу убить Григория Строганова. Без твоего ведома. А ты… ты лично отрубишь ему голову на эшафоте. И мы закроем это дело.

Ничего себе заявочка! Мозг мгновенно просчитал варианты. А ведь это был бы весьма изящный, безупречно грамотный политический выход из положения. Бояре получают кровь, Император сохраняет лицо и превосходство закона, а я выхожу из камеры на свободу с сохранением статуса. Всего-то делов — продать верного пса.

Я медленно выпрямился.

— Прошу прощения, Ваше Величество. Но нет.

Лицо Петра пошло красными пятнами.

— Дурак! — заорал он, брызгая слюной, так что эхо заметалось под каменными сводами камеры. — Упрямый осел! Ты всё то, что уже сделал для Отечества нашего, для меня лично, готов положить на одну чашу весов, а на другую — жизнь всего лишь какого-то наемника⁈ Какого-то убийцы⁈

В логике государственного деятеля он был абсолютно прав. О чем тут вообще думать? Но я не мог. Просто не мог взять и предать своего человека.

Если я сделаю это, если лично отрублю голову тому, кто пошел на смертельный риск по моему приказу, я лишусь всего. И дело тут не в муках совести. Я потеряю своих людей. Я потеряю уважение в том обществе, которое сам же по крупицам создал вокруг себя. Не в высшем свете, где предательство — норма, а среди моих соратников. Тех волков, которых я веду в бой. Они усомнятся во мне. Увидят, что я спасаю свою шкуру их кровью. Это было неправильно. Командир, потерявший веру своих солдат — политический труп.

— Это будет фатальной ошибкой, государь, — твердо произнес я и пошел ва-банк, выкидывая на стол безумный козырь. — Ваше Величество… представьте это иначе. Объявите, что Касем действовал не как банальный убийца. Что он решил пойти по стопам Ермака. Как Ермак Тимофеевич, будучи разбойником, искупил свою вину перед Иваном Васильевичем Грозным, бросив к его ногам Сибирь, так и Касем клянется принести тебе Америку! Для подготовки этого похода ему и понадобились капиталы Строганова. Вымаливать свое прощение он будет новыми землями. Ты же простишь его, государь, если Россия прирастет заморским континентом и несметными богатствами?

Пётр замер. Долго думал государь, меряя меня нечитаемым взглядом. Я видел, как в нем борется жесткий прагматик и живой человек. Он искренне не хотел меня казнить. Но ему нужно было бросить кость взбешенной боярской думе, ему нужно было, чтобы пролилась чья-то кровь во имя порядка.

Я прекрасно понимал ситуацию. За время моего отсутствия на войне, а теперь и сидения в тюрьме, мои враги успели найти время и нужные уши, чтобы вдоволь нашептать против меня. Они сплотились. И какое бы решение государь сейчас ни принял, если я дам слабину, если прольется моя кровь или кровь моих ближайших офицеров — я ославлюсь как проигравший. Стая почувствует запах крови и разорвет меня на куски.

Значит, нужно было дать шакалам другую кость. Заткнуть пасти всем тем, кто жаждет моего падения, чем-то другим.

— Ваше Величество… — я склонил голову, признавая его абсолютную власть над моей жизнью. — Чем я могу выкупить вину? Свою и своего человека? Назовите цену!

Пётр Алексеевич остановился. Властная, почти хищная усмешка медленно тронула губы русского Императора…

— Пять миллионов. Ровно столько, сколько на сегодняшний день составляет весь годовой бюджет нашего государства. Вот столько ты мне и выплатишь, — криво усмехаясь, бросил Император, уверенный, что загнал меня в угол.

Он выдержал паузу, наслаждаясь моим молчанием и, как ему казалось, моим бессилием.

— Что? — издевательски вскинул бровь Пётр Алексеевич. — Нет у тебя таких денег? Ну, тогда нечего было и торговаться. Нет золота — заплатишь головой.

— Хорошо, — просто ответил я.

Усмешка мгновенно сползла с лица государя. Он поперхнулся воздухом.

— Что «хорошо»? — опешив, совершенно недоуменно переспросил Император, словно не веря собственным ушам.

— Пять миллионов, значит, пять миллионов. Я согласен, — всё так же ровно и спокойно повторил я, глядя ему прямо в глаза.

А про себя подумал: «Надо будет обязательно выяснить, кто из моих людей проболтался. Кто шепнул в Тайный приказ, что во время штурма дворца Топкапы я успел наложить лапу на личную казну султана? Да и