Расцвет империи - Денис Старый

как раз остановился в картинной галерее, мрачно рассматривая огромное, во всю стену, батальное полотно. На нем был изображен великий и победоносный шведский король Густав Адольф, который когда-то железной рукой крушил Речь Посполитую и, по сути, на своих плечах вытянул и выиграл кровавую Тридцатилетнюю войну.

Ко мне, чеканя шаг по паркету, подошел Андрей Артамонович Матвеев. Его юное лицо, несмотря на копоть и усталость, светилось азартом.

— Андрей, можно без этого официоза, — я устало потер переносицу, не отрывая взгляда от картины. — Устал я, если уж честно. Как собака устал. Давай без этой уставной казенщины. Мы всё-таки свои. Что у тебя стряслось?

Матвеев-младший чуть расслабил плечи, но докладывать продолжил по форме:

— Риксдаг взят под полный контроль, командир. Здание оцеплено. Все головные депутаты, списки которых были у нас по данным разведки, выловлены по квартирам и привезены в зал заседаний. Сейчас они там сидят под охраной. Проблема в другом: они, как один, уперлись. Категорически не хотят подписывать акт о капитуляции. Требуют короля, грозят международным правом. А нынче так и молчат.

Я посмотрел на парня. Сколько же ему пришлось потратить сил, упрямства и нервов, чтобы упросить своего влиятельного отца, Артамона Сергеевича, а потом еще и самого Императора, чтобы его отпустили в эту авантюру. Да еще и выпросили место при мне, в самом пекле.

— Не хотят подписывать? — я криво, невесело усмехнулся. — Сообщи им, Андрюша, старую дипломатическую истину: молчание — это знак согласия. Если им нечего сказать по существу, если они просто мычат от страха, то значит, они принимают акт о полной капитуляции шведского королевства в этой Ледяной войне. Так и запишем в историю. Передай им, что если через десять минут подписей не будет, мы начнем расстреливать по одному депутату в минуту. Прямо во дворе риксдага.

— Начнем? — с изумлением спросил Андрей.

Я усмехнулся.

— Будем выводить по одному, делать выстрел, и прятать депутата. Остальные быстрее согласятся и подпишут. А потом пусть сказки рассказывают… они не станут упоминать, что боялись и под страхом подписывали. Это еще больший урон чести. А так…

— Закроются мыслью, что спасают остатки королевства, — подхватил мою мысль сын канцлера Российской империи Артамона Матвеева.

Я сказал это будничным тоном, словно отмахнулся от назойливой мухи, и повернулся обратно к портрету Густава Адольфа.

В голове невольно всплыли воспоминания о Петербурге. Удивительно всё-таки сложилась судьба. Кто бы мог подумать, как яростно за меня заступятся мастодонты русской политики: Ромодановские, Прозоровские, Долгоруковы и, прежде всего, могущественные Матвеевы.

Они встали за меня стеной именно тогда, когда государь Петр Алексеевич изволил на публику, с театральным размахом, демонстрировать свое царственное негодование моими «самовольными» поступками и дерзкими действиями.

Никто из них не знал правды. Никто не знал, что весь этот спектакль с царским гневом был разыгран для отвода глаз. Ведь именно там, в сырых, темных казематах тайной канцелярии, без свидетелей, мы с Петром Алексеевичем ударили по рукам. Мы всё спланировали.

Слухи, что это я убил Строгоновых расползлись по всей Москве. И были те, кто ждал реакции молодого волка, наблюдал за решительностью царя. Дал бы Петр слабину, так нашлись бы потом представители старых элит, которые начали интриги. Показал бы жесткость, может и не стали бы глупостями заниматься, а начали помогать строить новую Россию.

Прилюдная порка должна была состояться. И чтобы иные бояре не пробовали творить такие бесчинства, как я.

Так что честно дал распоряжение своим людям выгребать со всех уголков империи, из всех тайных сундуков баснословные деньги, чтобы выплатить огромный выкуп за свою свободу.

Но эти деньги были не просто выкупом. Это была инвестиция. Одновременно я выторговал себе немыслимое — должность министра промышленности. Тот самый пост, который ранее занимал могущественный, но безнадежно устаревший Строганов. Строганов, которого я, по сути, собственноручно и убрал с доски, расчистив путь для новой империи. И эта война во льдах была лишь первым экзаменом в моей новой должности.

Остальные ведь не знали об этой нашей тайной, заключенной во мраке сырых петербургских казематов двусторонней договоренности с Императором. Именно поэтому для меня стало настоящим, искренним потрясением то, с каким яростным рвением старая аристократия бросилась меня защищать от показного царского гнева. Удивительно, насколько высший свет, как оказалось, ценил меня.

Или… — я позволил себе циничную мысленную усмешку, — или они просто почуяли, как опытные гончие, что я вот-вот вновь обрету колоссальное влияние на Российскую империю. Они прекрасно понимали: если в этот критический момент они выступят со мной единым фронтом, то, вернувшись на вершину власти, я буду с ними в нерушимом союзе и щедро отплачу за поддержку всем, чем только смогу. Политика не терпит сентиментальности, она строится на холодном расчете.

Да, цена моей нынешней свободы и этой грандиозной военной авантюры была поистине астрономической. Я разом лишился шести миллионов рублей — суммы, на которую в просвещенной Европе можно было купить небольшое суверенное государство вместе с его армией. Мне пришлось выпотрошить все свои тайные фонды, опустошить сундуки и даже взять колоссальный, беспрецедентный долг у собственной же Русской торговой компании. Позже, чтобы свести баланс, я продал часть своих привилегированных акций государству, что, по сути, окончательно покрыло все те безумные расходы, которые я клятвенно обещал возместить государю Петру Алексеевичу.

Но я не жалел ни о единой потраченной копейке. Ни я, ни мои дети с голоду не умрем — это уж точно. Заложенный мной фундамент слишком прочен. А то, что мой личный карман слегка оскудел, сыграло лишь на пользу: это сделало меня злее. По-хорошему, по-хищному злее. Во мне проснулся первобытный голод до новых свершений, маниакальная жажда зарабатывать новые миллионы — и для себя, и для стремительно растущей Империи.

Глава 21

Стокгольм.

27 февраля 1686 года.

— Ваше Высокопревосходительство, господин фельдмаршал! — раздался за спиной до боли знакомый, раскатистый голос, прервавший мои размышления.

Ко мне, звеня шпорами по наборному паркету, широким шагом приближался Александр Данилович Меншиков. Его лицо, раскрасневшееся от мороза, светилось азартом.

— Ты нарочито ко мне так официально обращаешься, Алексашка? — я искренне, тепло улыбнулся, всей душой радуясь появлению своего бессменного денщика и верного соратника. — Самому, видать, до смерти приятно служить целому фельдмаршалу?

Меншиков хитро прищурился, его губы растянулись в широкой, довольной улыбке.

— Вы же меня, как облупленного, знаете, командир! Но я по делу. Прибыл доложить: шерстим город. Собрали весь лучший ремесленный люд Стокгольма! Выгребаем подчистую. Уже сгоняем их на площадь и вовсю готовим утепленные сани для немедленной отправки в Россию! — торжественно, с