Проект «Сфера-80»: Олимпиада - Станислав Миков

— Убедительно. Не уверен, что они всё поняли про твои прерывания, но авторитетом ты их задавил грамотно. Теперь они будут ворчать, но саботировать не посмеют. Боятся отстать от паровоза.

Морозов кивнул, глядя на пустой зал. Внутри него было странное опустошение. Он не чувствовал себя героем-просветителем. Он понимал, что просто делает свою работу — вдалбливает основы цифровой гигиены в головы людей, которые через пару лет будут проектировать военную электронику. Он не спасал Советский Союз от развала. Он просто строил машину, которая должна была работать правильно, без костылей и идеологической шелухи. И это ощущение сугубо инженерной, прагматичной цели давало ему силы.

* * *

Лаборатория опустела, ушли домой Саша и чертежницы. Остались только двое. Летние сумерки за окном окрасили небо над Владимиром в глубокий фиолетовый цвет.

На рабочем столе Морозова, в круге света от единственной включенной настольной лампы, лежал макетный стенд. Кусок текстолита, усеянный отверстиями, из которого торчали десятки разноцветных монтажных проводков. В центре этой паутины величественно возвышалась керамическая плита микропроцессора К580. Рядом с ним, как верные оруженосцы, стояли микросхемы контроллера и генератора.

Запах в комнате изменился. В воздухе остался только острый аромат озона от работающего блока питания и сладковатый душок паяльного флюса. Слышалось мерное тиканье настенных часов.

Люба Ветрова сидела на соседнем табурете, подперев подбородок рукой. Ее глаза слипались от усталости, но она завороженно смотрела на макет.

Алексей аккуратно, пинцетом, подогнул вывод резистора и вставил его в отверстие платы. Раздался тихий, удовлетворяющий хруст фиксации.

— Питание подведено. Синхронизация заведена на ядро, — негромко произнес Морозов, словно боясь спугнуть момент. Он взял щуп осциллографа и прижал его к двенадцатой ноге генератора.

На круглом, зеленоватом экране прибора дернулась и замерла идеальная, прямоугольная форма сигнала. Фронты были крутыми, как обрывы, без единого намека на завал или дребезг.

— Идеальный меандр, — Люба выдохнула с облегчением. Она потерла уставшие глаза. — Ядро бьется. Лёша, мы его запустили. Пока в холостом режиме, но оно живое.

Алексей отложил щуп и откинулся на спинку жесткого стула. Он смотрел на хитросплетение проводов, и в его голове уже разворачивалась архитектура будущих проблем. То, что они запустили тактирование — это лишь первый шаг младенца.

— Живое, — согласился он, массируя виски. — Завтра начнем подцеплять к шине адреса блоки памяти.

Люба слабо улыбнулась.

— Женя обрадуется. У него теперь будет нормальный полигон для его операционной системы, а не наши бумажные распечатки.

— Женя обрадуется ровно до того момента, как он или Олег попытаются вывести картинку на экран, — задумчиво ответил Морозов.

Он уже видел этот неизбежный конфликт. Громову нужна будет динамика, он захочет, чтобы его код исполнялся без задержек. Но видеопамять находится на той же системной шине. Чтобы телевизор показывал стабильное изображение, видеоконтроллер должен будет постоянно читать эту память, отбирая драгоценные машинные такты у ядра. Прямой доступ к памяти. ПДП. Это будет бойня за каждый герц, за каждый миллисекундный интервал, и Олегу придется доказывать Жене, что физика луча кинескопа диктует свои условия.

Но это будет завтра. Или через неделю.

А сейчас Алексей Морозов просто смотрел на керамический прямоугольник, мерцающий золотыми контактами в свете вольфрамовой лампы. Сердце будущей машины забилось на столе в провинциальном НИИ, отсчитывая свои первые два миллиона тактов в секунду.

Глава 20

Прошивки и операция «Дисковод»

Алексей смотрел на два бланка телеграмм, лежащих поверх разложенных принципиальных схем. Вентилятор на подоконнике монотонно поворачивал голову из стороны в сторону, гоняя пылинки в косых лучах утреннего солнца, но прохлады в августовскую духоту не приносил. Бумага бланков была рыхлой, желтоватой, с криво напечатанными фиолетовыми буквами, от которых пахло свежей телетайпной мастикой. В этих скупых строчках без знаков препинания заключался приговор их последним неделям бессонной работы.

Орловский завод управляющих вычислительных машин и кишинёвский «Счётмаш» категорически отказывались внедрять новую прошивку в серийные экземпляры. Евгений только-только закончил оптимизацию своего микробейсика, выжав из скудного объёма ПЗУ всё до последнего байта, чтобы превратить базовую модель в ту самую, призовую. Но производственники включили глухую оборону.

Морозов с раздражением потёр переносицу. В его родном времени обновление программного обеспечения было рутиной. Нажал кнопку, скачал пакет по воздуху, перезагрузил устройство — и готово. Здесь же код был физическим объектом. Он отливался в кремнии, прошивался на специальных программаторах и вставлялся в цанговые панели. Для завода изменение хотя бы одного байта в прошивке означало катастрофу. Это требовало остановки конвейера, пересмотра технологических карт, вызова комиссий из министерства и долгих недель согласований нового ТУ. Ни один директор в здравом уме не пойдёт на срыв квартального плана ради того, чтобы вшить в машину полноценный язык программирования. Тем более что этот микробейсик потянул за собой переразводку печатной платы: вместо одной старой микросхемы ПЗУ теперь ставились две новые К573РФ2 и логический дешифратор.

Дверь приоткрылась, скрипнув несмазанной петлёй. В кабинет вошла Наталья Сергеевна, неся в руках внушительную стопку скоросшивателей, следом за ней вошли Липатов с тубусом под мышкой и Наташа Рогова, прижимающая к груди стопку отпечатанных на машинке брошюр. Наташа за последние недели практически переселилась в архив, переписывая «Руководство пользователя» под новые команды бейсика.

— Читали ответ из Орла? — глухо спросил Алексей, сдвигая телеграммы на край стола. — Они пишут, что замена одной микросхемы ПЗУ на три новых корпуса классифицируется как внесение изменений в конструкцию изделия. Требуют проведения полного цикла приёмо-сдаточных испытаний новой печатной платы. Это месяцы.

Наталья Сергеевна аккуратно опустила свои папки на свободный край стола. Она бросила мимолётный взгляд на телеграммы, сохранив ледяное спокойствие.

— Алексей Николаевич, вы мыслите категориями схемотехники, — спокойно произнесла она. — А заводы мыслят категориями плана, себестоимости и премий. Значит, мы не будем называть это изменением конструкции.

Липатов кивнул, извлекая из тубуса рулон кальки и раскатывая его поверх стола.

— Мы с Любой и Наташей подготовили полный пакет обновленной документации, — добавил конструктор, прижимая углы чертежа. — Да, топология памяти изменилась. Но посмотрите на блок питания! Мы выкинули цепи на минус пять и плюс двенадцать вольт. Потребляемая мощность снизилась, тепловыделение упало, а габариты самой платы остались идентичными до десятых долей миллиметра.

— Именно, — припечатала Наталья Сергеевна, вытаскивая из папки готовый бланк. — Мы оформим это не как добавление языка программирования, а как «технологическую оптимизацию цепей питания с сопутствующей модернизацией ПЗУ». По бумагам для завода это снижение себестоимости узла. Под это есть отличная лазейка в Положении о рационализаторских предложениях. Завод внедряет удешевление блока питания, а бейсик идет к этому бесплатным, сопутствующим «улучшением эргономических характеристик».

Морозов недоверчиво посмотрел