Проект «Сфера-80»: Олимпиада - Станислав Миков

воздухе стоял густой, почти осязаемый запах вокзала: смесь тлеющего в титанах вагонов угля, дешевого табака «Беломорканал», жареного в масле теста из пирожковых киосков и сладковатого пота тысячной толпы.

Олимпийская специфика чувствовалась и здесь. На каждом столбе висели яркие плакаты с улыбающимся медвежонком, а в толпе пассажиров с тяжелыми фанерными чемоданами и перевязанными шпагатом коробками то и дело мелькали строгие патрули милиции в белоснежных рубашках. Они придирчиво вглядывались в лица, выцепляя взглядом любого, кто казался недостаточно благонадежным для праздничной столицы.

Морозов и Громов стояли у железных ворот, ведущих на перрон дальнего следования.

Громов выглядел нервным. Он прижимал раздувшийся портфель к животу обеими руками, сцепив пальцы до белизны. Громов постоянно крутил головой, шарахаясь от любого человека с багажом, который проходил ближе чем в метре.

— Женя, прекрати дергаться, — спокойно, но с нажимом произнес Алексей, наклоняясь к уху программиста. — Ты привлекаешь внимание патрулей. Выглядишь как спекулянт, который везет полную сумку импортного дефицита. Расслабь плечи.

— Леша, ты не понимаешь, — выдохнул Громов, не разжимая рук. Его голос срывался на свистящий шепот. — Это магнитный носитель. Гибкий магнитный диск. Ты знаешь, какое здесь электромагнитное поле? Мы стоим под контактной сетью железной дороги! Постоянный ток, три тысячи вольт над головой! А в электричках тяговые двигатели! Если там проскочит наводка… Если мы потеряем хотя бы бит… Я же повешусь прямо на кабеле питания нашей «Сферы»!

Алексей усмехнулся. Прагматичный подход Громова к суициду через аппаратные средства немного разрядил обстановку.

— Не преувеличивай. В картонном конверте и кожаном портфеле дискете ничего не будет, если ты, конечно, не решишь приложить ее к работающему трансформатору. А если что случится — ничего, съездим ещё раз, дорожка проторена.

Морозов положил руку на плечо друга, заставляя остановиться. Взгляд Алексея стал жестким.

— Слушай меня внимательно, Женя. Техническую часть по возвращении ведешь ты. Не один: подними Сашу Птицына, операторов ВЦ и тех, кто уже набил руку на листингах. Я остаюсь в Москве еще на пару дней, мы с Анной догуляем отпуск, который заслужили, и я должен… переварить некоторые административные решения. Ты приедешь во Владимир. Сразу с вокзала — в институт. Никаких заходов домой, никаких остановок в буфетах.

Громов судорожно кивнул.

— В лаборатории запираешься изнутри, — продолжал Морозов, понизив голос. — Дискету не светить. Держать подальше от динамиков, силовых трансформаторов, электродвигателей, пыли, тепла и чужих пальцев в окне конверта. Работать только в закрытом контуре. Разворачиваешь гармошку с исходниками БИОСа и начинаешь дизассемблировать код. Построчно. Нам нужно будет переписать обращения к портам под нашу единую шину и видеоплату. Ты понял?

— Построчно. Переписать адреса портов. Сохранить дискету, — эхом отозвался Громов. Он сглотнул. Осознание масштаба предстоящей работы обрушилось на него тяжестью бумажного брикета в портфеле. На этом куске пластика и метрах перфорированной бумаги была записана революция. Если он сможет заставить эту операционную систему загрузиться на их будущем прототипе, «Сфера-82» перестанет быть просто продвинутым калькулятором. Она станет Полноценным Компьютером. Настоящим.

Из репродуктора над их головами раздался резкий щелчок, а затем металлический голос объявил: «Продолжается посадка на скорый поезд номер сорок два сообщением Москва — Владимир. Отправление с третьего пути».

— Все, твой выход, — Алексей слегка подтолкнул Евгения к турникетам. — Береги себя. И портфель.

Громов коротко кивнул, развернулся и быстро зашагал к нужной платформе, уворачиваясь от прохожих в вокзальной толпе.

Алексей остался стоять у железной ограды, засунув руки в карманы брюк. Он провожал взглядом ссутуленную спину программиста, пока та не растворилась в серой массе пассажиров, штурмующих зеленые вагоны.

Где-то глубоко внутри Морозов почувствовал странный, тянущий холодок. Это было физическое ощущение того, как меняется его роль в этом времени. До сегодняшнего дня он был в центре каждого процесса. Он чертил схемы, сидел с паяльником, отлаживал прерывания, спорил до хрипоты над разводкой плат. Он держал каждую деталь проекта в своих руках.

А сейчас он отдал ядро системы Громову. И Громов уехал.

Морозов медленно выдохнул и поправил воротник рубашки, который вдруг показался слишком тесным. Сделка с майором Сергеевым провела невидимую черту. Теперь Алексей не мог позволить себе роскошь зарываться с головой в ассемблерный код или травить платы хлорным железом. Он стал Архитектором в самом широком смысле этого слова. Ему предстояло планировать макро-стратегию, выбивать ресурсы на уровне министерств, прикрывать свою команду от бюрократических ударов Петрова и Савельева, и, что самое сложное, — скармливать КГБ ровно столько инноваций, чтобы они были довольны, но не настолько много, чтобы проект захлебнулся в секретности.

Техническая рутина ушла. Настало время больших, тяжелых и грязных игр с Системой. И в этой игре он был совершенно один.

* * *

Проспект Мира плавился. По широкой асфальтовой магистрали изредка проплывали желтые «Волги» и рычащие городские автобусы.

Олимпийская Москва пугала нереальностью своей стерильной чистотой. Нигде не было ни окурка, ни обрывка газеты, а штампованные урны блестели свежей краской. На каждом фонарном столбе, фасаде здания и витрине гастронома скалился добродушной улыбкой олимпийский Мишка или пестрели переплетенные кольца. Это натужное, организованное по разнарядке счастье вызывало у Морозова острое чувство когнитивного диссонанса.

Они с Анной шли по широкому тротуару, не разбирая дороги.

Алексей чувствовал тяжелый эмоциональный откат. Адреналин, который держал его в тонусе, сгорел без остатка. Во рту остался лишь привкус дешевого табака майора Сергеева. «Игры в шпионов», которые казались ему в двадцать первом веке забавным сюжетом для ретро-сериалов, внезапно стали его личной, душной реальностью. За каждым его шагом теперь присматривали. Каждая его идея теперь являлась государственной собственностью.

Анна шла рядом. Она не задавала вопросов, не требовала отчета. Она просто взяла его под руку. Прикосновение ее теплых пальцев к сгибу его локтя было единственным настоящим, живым ощущением в этом пластмассовом олимпийском великолепии.

Алексей чуть замедлил шаг, глядя на ее профиль. Светлые волосы Анны блестели на солнце. Она была его единственным якорем в этой эпохе. Если бы не она, Морозов давно бы сломался под тяжестью своих знаний и абсурда окружающей советской бюрократии.

— Знаешь, — Морозов остановился, заставив Анну замереть. Он попытался улыбнуться. — Давай договоримся. Прямо сейчас. До конца дня — ни слова про работу. Никаких микросхем, никаких ГОСТов, никаких техсоветов и людей в серых костюмах.

Анна внимательно посмотрела на него, ее губы тронула легкая, понимающая полуулыбка.

— Совсем никаких? Даже про архитектуру шины? — с иронией уточнила она.

— Даже про шину, — твердо кивнул Алексей. — Мы просто туристы. Обычные советские инженер и журналист в законном отпуске. Которые приехали посмотреть на столицу и потратить командировочные.

— Как скажешь, товарищ турист, — Анна крепче сжала