Хозяин Волшебной Лавки. Том 4 - Юрий Розин

шарахнулись в стороны кто куда. Я дёрнул Варю за собой, к шатрам. Ася метнулась за нами. Лошадь прошла точно между Асей и Сёмой, обдала обоих снегом из-под копыт и унеслась дальше по проезду.

Сёма же отпрыгнул не в сторону центра парковой дороги, а к обочине. И вышло так, что в этот момент мы проходили мимо лотка мастера ледяных скульптур, где среди прочих фигур красовалась девушка в полный рост, прозрачная до синевы.

Её Сёма и снёс, всем телом, с разгона. Оба ухнули за обочину, в мягкий сугроб, со звоном и хрустом, и осколки брызнули по снегу. Шапка с Сёмы улетела отдельно и дальше всех. У девушки отломились обе руки. Сам он приземлился сверху, лицом к её лицу: нос к носу и губы к губам.

Над ярмаркой на секунду стало тихо. Потом грохнул хохот. Хохотала, кажется, вся улица.

Сёма барахтался в сугробе и никак не мог подняться: руки проваливались в снег. Подняться ему удалось с третьей попытки. Встал он мокрый, в снегу с головы до пят и с таким лицом, что хохот вокруг только окреп. Варя прижала ладони ко рту и переводила взгляд с него на скульптуру. Плечи у неё тряслись.

Мальчишка лет восьми принёс Сёмину шапку, держа её перед собой, как трофей, и был вознаграждён орешками.

Подошёл мастер, пожилой, с пешнёй на плече. Оглядел обломки, потом Сёму. Поднял отломанную руку, повертел и положил рядом с хозяйкой.

— Танцевать с ними пробовали, — сказал он. — А целоваться при мне ещё никто.

Я потянулся было за бумажником, но мастер отмахнулся:

— Да чего там. Воды наморожу, новых нарублю. Зато будет что рассказать.

— Я нечаянно, — сказал Сёма сверху вниз.

— Да уж видели, что не свататься лез.

Я повернулся к Асе и кивнул на ледяную девушку, лежавшую в сугробе без обеих рук.

— А вот и поцелуй с незнакомкой.

— Да иди ты, — сказала Ася.

— Заметь, я в гадание по-прежнему не верю. Это просто совпадение.

— Иди. Ты.

* * *

Трое вошли в Лавку под вечер, когда я заканчивал с дневными заказами, и я поднял глаза от прилавка раньше, чем звякнул колокольчик: такую публику слышно было по шагам.

Впереди шла молодая женщина, лет под тридцать. Взгляд её прошёлся по полкам и по мне, всё взвесил и убрал в память. За ней ступал пожилой господин, прямой, как линейка, с лицом человека, которого всю жизнь слушали не перебивая. Замыкала дама лет сорока пяти, в дорогой шубе, с улыбкой светской и холодной, как стекло витрины.

— Добрый вечер, — сказала молодая. — Меня зовут Эвелина Стоцкая.

— Прохор Ильич Гудимов, — представился пожилой.

— Зинаида Матвеевна Корф, — сказала дама.

Без титулов, без должностей.

— Пётр Алексеевич Воронов, — ответил я. — Чем могу служить?

— У нас деловое предложение, Пётр Алексеевич, — заговорил Гудимов. — Мы представляем общество, заинтересованное в поставках артефактов определённого рода. Ваша мастерская нам рекомендована. Подробности здесь.

Он достал из внутреннего кармана визитную карточку и протянул мне через прилавок. Плотный кремовый картон, тиснение. Я потянулся за ней почти машинально, как тянулся за тысячами визиток до того…

[Стой! Не трогай!]

Глава 20

Голос Лавки ударил так резко, что рука у меня остановилась сама, на полпути к визитке. Я сделал вид, что передумал, и опёрся ладонью о прилавок.

[В карточке магия. И я не могу разобрать, какая. Слышишь, милый? Я. Не могу. Разобрать. Обычную вещь я читаю насквозь, даже не глядя, а тут вижу, что магический узор есть, и не вижу, как он свит. Вреда в нём нет, злости тоже, но не бери такое в руки, не понимая, в чем суть.]

В её голосе, кроме тревоги, была досада, и это я прекрасно понимал: я еще ни разу не видел, чтобы Лавка чего-то не понимала в артефакте, который попадал в ее стены.

— Благодарю, оставьте на прилавке, — спокойно сказал я. — А ещё расскажите, что за поставки вас интересуют?

Трое быстро переглянулись. Гудимов положил карточку на доску, не настаивая.

— Часовые механизмы тонкой работы, — уверенно сказала Стоцкая. — Охранные контуры. Возможно, реставрация старых вещей. Объёмы скромные, а вот оплата щедрая.

— И постоянство, — добавила Корф со своей стеклянной улыбкой. — Наше общество ценит долгие отношения.

— Что же, — развел я руками, — разговор у прилавка такие вещи не решает. Прошу наверх, в кабинет. Там и обсудим обстоятельнее.

Я вышел из-за прилавка к ним. И когда я поравнялся с Гудимовым, тот вдруг развернулся, перехватил мою кисть сухими сильными пальцами и вложил карточку мне в ладонь. Я не успел ничего сделать.

Картон коснулся кожи и вспыхнул, даже учитывая, что я сразу отпустил визитку.

Пламя было зелёное, глубокого, изумрудного тона, без жара и без дыма. Оно охватило карточку целиком, свернуло её в чёрный лепесток и осыпало пеплом на половицы. Ладони моей огонь не тронул, я не почувствовал даже тепла.

Зато кое-что почувствовал Гудимов: к этому моменту Сема уже держал его за отвороты пальто, и держал крепко.

— Объяснитесь, — велел я.

Но они смотрели на пепел. Все трое, и лица у всех троих менялись на глазах: деловая броня сошла, и под ней оказалось что-то среднее между испугом и счастьем. Первой опомнилась Стоцкая. Она отступила на шаг и склонила голову, низко, всерьёз. Корф, секунду помедлив, поклонилась следом.

— Приветствуем Хозяина Грани Изумруда, — произнесла Стоцкая дрожащими губами.

— Пётр Алексеевич, — просипел Гудимов, которого Сема всё ещё держал за грудки. — Отпустите, прошу вас. Я обязан был удостовериться.

Я кивнул Семе. Концы в голове уже начинали сходиться, и то, во что они сходились, мне не больно-то нравилось.

[Милый. Кажется, к нам пришли по адресу.]

Наверху, в кабинете, я усадил их на стулья, сам сел за стол и приготовился слушать. Свет я оставил приглушённым: лица в полутени читаются хуже, зато и собеседник меньше следит за своим.

Рассказывал в основном Гудимов, а женщины лишь добавляли. И чем дальше он говорил, тем тише делалось в комнате…

— Нынешней эпохе, Пётр Алексеевич, около полутора тысяч лет. Её называют Рассветом. А до неё был Серебряный век, и от него остались реликвии, рядом с которыми всё, что умеем мы — это ремесло подмастерья. На заре