Выжить в битве за Ржев. Том 8 - Августин Ангелов

Ловец ничего не ответил ему, лишь кивнул и позвал бойцов, чтобы Горбина погрузили в рыбацкую лодку.

* * *

Одноногий старик сидел у небольшого костра, который развели на берегу, чтобы согреть детей и накормить горячим супом из концентратов. Рядом с инвалидом на поваленном дереве сидела его жена, прижимая к себе внуков. Костерок был маленьким, почти незаметным, спрятанным в ямке между корней упавшей старой сосны. Дети рядом с бабушкой продолжали гладить Афганца. Их лица были бледными, но спокойными, словно они, играя с псом, все-таки на время забыли о войне, о немцах, о всех ужасах, которые они пережили. Но их дедушка сидел в задумчивости. Видимо, он еще не решил, что делать дальше.

— Петр Ильич, мы уплываем, — тихо сказал Ловец, подойдя к нему. — Вы не можете оставаться здесь. Немцы скоро вернутся. Если вы поплывете с нами, у вас есть шанс выжить. Если останетесь — вы умрете.

Старик поднял голову и посмотрел на Ловца. В его глазах была та же гордая непокорность, которую Ловец наблюдал у некоторых людей старшего поколения даже в том своем будущем, откуда попал в этот страшный 1942-й год. А этот ветеран служил еще при царе, воевал в Первую мировую, потерял ногу на Моонзунде. Он видел смерть, видел предательство, видел войну во всех ее ужасных проявлениях. И теперь он смотрел на Ловца, и в его взгляде была та особая мудрость, которая появляется только с годами.

— Я знаю, командир, — сказал он, и голос его звучал ровно, без страха. — Мы не хотим умирать здесь, в этом лесу, от рук немцев. Мы устали убегать. Но я знаю и то, что мы будем только обузой. Зачем мы вам? Я одноногий, жена старая, внуки маленькие. И вам придется нас защищать в пути. Придется тратить на нас ваши запасы и ваши силы. А я знаю, что такое военный поход. Я служил поручиком в пехоте. Потому лучше оставьте нас, а дальше будет так, как Господь решит.

Он замолчал, и в наступившей тишине слышно было, как жена старика, услышав беседу мужа с Ловцом, заплакала тихо, смахнув украдкой слезинки, чтобы внуки не видели. Ловец смотрел на него и чувствовал, как внутри него поднимается тяжесть, словно к его плечам привязали каменную плиту. Он знал, что старик прав. Гражданским не место в военном походе. Но оставить их здесь означало обречь на смерть.

— Я не могу просить вас тащить нас с собой, — продолжил старик. — Да и на ваших двух лодках нам всем не разместиться. Я прошу только об одном. Довезите нас на лодке до одного места. Там есть оружие и немного еды. У меня заготовлен рыбацкий схрон на речке в лесном затоне, о котором никто не знает. И мы спрячемся там. А скоро станет тепло, и мы переждем в том месте летние месяцы до тех пор, пока немцы не уйдут из наших краев.

— Рыбацкий схрон? — переспросил Ловец. — А еще одной лодки там у вас случайно не припрятано?

Старик кивнул.

— Да, лодчонка там есть. Даже две. Вроде этой, — сказал он, указывая на деревянную рыбацкую посудину. — Зимой они вряд ли кому-то сгодились бы. Я подобрал их после боев. Ничейные лодки остались… Вот и припрятал до лучшего времени.

Ловец внимательно посмотрел на старика, который явно был себе на уме, и произнес:

— Так что же вы молчите, Петр Ильич? Это же меняет расклад! На тех лодках мы все разместимся. И нет тогда никаких причин вам здесь оставаться. Покажите нам, где это ваше тайное место! Вот уж не думал, что у вас что-нибудь подобное в запасе имеется.

Старик усмехнулся и в его усмешке сквозила хитринка, когда он проговорил:

— Ты что же думаешь, что я запасной план отхода не предусмотрел? Я прожил долгую жизнь, видел много событий и много разных людей. И я был когда-то офицером, выпускником пехотного училища в Санкт-Петербурге. Нас там учили не только наступлению, но и выживанию. И я сделал кое-какие запасы. Никому не хотел говорить. Но, раз уж проболтался, то придется выложить. Когда осенью тут шли бои, и красноармейцы бежали, они бросали много чего. Вот и лодки те бросили. Но, надеюсь, если покажу тебе, командир, эти лодки и припасы, которые я натаскал в них, ты не расстреляешь меня, как мародера?

— Не расстреляю, слово офицера, — сказал попаданец и понял, что сболтнул лишнее, ведь офицерские звания в Красной Армии еще не восстановили, а офицерами пока называли только вражеских командиров. И попаданец оглядывался вокруг, проверяя, кто из его бойцов мог услышать эту неосторожную фразу. Но, кажется, все были заняты в этот момент погрузкой в лодки…

А одноногий старик сразу взглянул по-другому, сверкнув глазами, он сказал:

— Ах, вот оно что! Я сразу заметил, что ты смотришь на войну не так, как смотрят другие красные. И у тебя на все свое мнение. Я вижу это в твоих глазах. Но только что-то молод ты слишком по виду для офицера Первой Мировой, который на сторону красных перешел. Тебе на вид не больше тридцати, а получается, что за сорок… Сохранился просто удивительно. Не то, что я… Хотя, понятное дело, звание майора сразу не дают. Много вас таких, кто Совдепии продался. Не ты один…

Попаданец молчал. Он не знал, что сказать. Внутри него боролись два чувства: он боялся, что его тайна может быть раскрыта, но он также чувствовал, что этот старик не желает ему зла, просто ворчит по-стариковски, найдя повод. В его взгляде чувствовалась не только гордость, но и житейская мудрость. Потому Ловец не стал углубляться в вопрос про офицерство, а сказал просто:

— Давайте-ка, Петр Ильич, лучше не будем терять время на пустые разговоры. Покажите, где ту лодку спрятали, да отчалим уже все вместе.

* * *

Франц Зибер стоял посреди разгромленного хутора и чувствовал, как мир вокруг него рассыпается на куски. Фашер. Генрих. Хорст. Мартин. Макс. Олаф. Ганс. Рихтер. Браун. Девять человек. Девять арийцев, которых он отбирал лично. Которых тренировал. В которых верил. Все мертвы. Убиты за один день! Погибли за несколько часов! Словно их и не обучали воевать. Словно они не умели сопротивляться. Словно были они не арийцами, а баранами, предназначенными для шашлыка…

И