Выжить в битве за Ржев. Том 8 - Августин Ангелов

мучительных минут, в течение которых Ловец то и дело поглядывал на небо, ожидая увидеть черные силуэты немецких самолетов. Но небо пока было чистым. Только облака плыли под ветром медленно, лениво, словно им не было дела до войны, до раненых, до тех, кто прятался на берегу лесного озерца.

Серега Соколов, тот самый снайпер, который уложил двоих эсэсовцев, греб веслами, пока остальные поддерживали Сову на корме. Раненый лейтенант сидел, прислонившись спиной к борту, и его лицо было белым, как березовая кора. Обезболивающее подействовало, и боль отступила, но тело Селезнева все равно слушалось его плохо.

* * *

На берегу за камышами виднелась фигура Смирнова. Особист стоял у воды, вглядываясь в лес на противоположной стороне озера. Рядом с ним на поваленном бревне сидел одноногий старик Воронов, придерживая свой костыль. Его жена Аня сидела рядом, прижимая к себе Сережу и Машу. Дети больше не плакали, но их глаза были огромными, как у совят, когда они разглядывали большую овчарку, которая подошла к ним и лизала им руки шершавым языком. Афганец проявлял к ним свою собачью ласку, как мог, пытаясь отвлечь от пережитого. И дети немного отвлеклись на собаку, но они все равно не отрывали настороженных взглядов от взрослых, словно боялись, что те исчезнут, стоит только моргнуть. Ловец понимал: то, что пережили эти малыши совсем недавно, могло навсегда изломать их психику.

Чодо Баягиров затаился чуть в стороне, в кустах, и его винтовка смотрела в ту сторону, куда убежал Зибер. Эвенк не двигался. Он превратился в часть леса, в тень между ветвями кустов, на которых начали пробиваться первые листья. Но Ловец знал: если Зибер вернется, Чодо увидит его и выстрелит первым. Он не станет медлить.

— Ветров! — позвал Ловец, вылезая из лодки. — Что с рацией?

Радист сидел на корточках у поваленного дерева, склонившись над аппаратом. Его пальцы крутили ручки настройки, а наушники были прижаты к ушам.

— Передал радиограмму в Центр, товарищ майор, как вы и приказали, — доложил он, не поднимая головы. — Сообщил, что Сова найден, что он ранен и нужно помочь с эвакуацией. Но ответа пока нет. Я оставил настройку на прием. Если ответят — услышу.

— А немецкая рация? Та, что с берега взяли? С ней что? — поинтересовался Ловец.

Ветров поморщился.

— Сломана. Пуля попала. Лампа разбита. Я не могу починить, потому что нету такой лампы с собой.

— Тогда утопи в озере, чтобы немцы тоже не починили, — приказал Ловец.

* * *

Когда резиновая лодка ткнулась в берег, Сова уже снова спал. Двое из его бойцов вылезли из лодки. Еще двое остались в ней. Они понимали, что опасность не миновала.

— Товарищ майор! — выпалил молодой сержант Соколов, парень небольшого роста с веснушчатым лицом, обросшим рыжеватой щетиной. — Разрешите обратиться.

Ловец кивнул.

— Говори.

— Мы с ребятами давно не ели… Мы два дня без пищи. И патронов нету почти. Осталось всего несколько винтовочных на четверых. И еще немного для наганов. Больше ничего. Остальное утопло вместе со второй лодкой… Если немцы навалятся, — мы не удержим позиции…

Ловец посмотрел на него. На его губы, рвущиеся по углам от весеннего авитаминоза, на ввалившиеся щеки, на глаза, в которых усталость боролась с решимостью. И он понял: эти люди дошли до грани своих возможностей. Не физических, — они еще могли идти, могли стрелять, могли терпеть. Но они находились на той внутренней грани, за которой человек ломается морально. За которой он перестает верить, что выживет. Что сможет все преодолеть и победить. Что все усилия не зря.

— Патроны дадим вместе с трофейными автоматами и с немецким пулеметом, — сказал Ловец, и его голос прозвучал твердо. — И продукты у нас есть. Сухари и концентраты. Скоморохов, раздай-ка еду ребятам Совы!

Соколов кивнул, и на его лице мелькнуло что-то похожее на улыбку, на радость. Они теперь были не одни. Ловец о них позаботился. Он вовремя пришел на помощь.

* * *

Пока бойцы Совы ели жадно и торопливо, давясь сухарями, выданными им Скомороховым, и запивая их простой водой из фляг, Ловец отошел, чтобы переговорить со Смирновым. Особист стоял у воды, отмывая руки от засохшей крови. Кровь была не его. Но она въелась в кожу и под ногти. И Смирнов тер ладони с ожесточением, будто хотел стереть не только кровь, но и то, что он видел на веранде того дома на хуторе. Того мерзкого здоровенного эсэсовца, которого он зарезал, как свинью.

— Смирнов, — сказал Ловец тихо. — Ты в порядке?

Особист поднял голову. Его глаза выглядели очень усталыми, но взгляд оставался ясным.

— В порядке, товарищ майор, — ответил он. — Просто… — он замолчал, сжав кулаки. — Просто я думаю о той женщине. О тех детях. Если бы мы с Чодо опоздали на пять минут…

— Но не опоздали, — сказал Ловец. — И они живы.

Смирнов кивнул. Но в его глазах все еще стояла та темная тень, которая не уходит сразу. Которая будет с ним еще долго. Может быть, всегда. Война оставляет следы не только на теле. Она выжигает душу. Медленно. По кусочку.

— Что делаем дальше? — спросил Смирнов, меняя тему. Его голос стал деловым, ровным. Голос профессионала, который знает, что лишние эмоции — это роскошь, которую на войне позволить себе нельзя.

Попаданец понимал, что времени нет. Каждая минута, которую они здесь упускали, приближала возвращение Зибера с подкреплением. А может, и не Зибера. Может, немец уже вызвал по своей запасной рации целую роту карателей с собаками, с пулеметами и минометами? Или эскадрилью «Юнкерсов», которые превратят берега озера и островок на нем в решето с помощью авиабомб?

— Сворачиваемся, — приказал Ловец. — Уходим по воде.

Он извлек из сумки-планшета карту и показал на ней пальцем Смирнову маршрут к линии фронта. К своим.

— Поплывем на восток, — сказал он. — Через это озеро, потом по лесной реке и через разлившееся болото. Там дальше есть старая протока, которая тоже в половодье разлилась. И по ней, если повезет, можно выйти туда, где уже наши позиции. По воде путь будет быстрее, чем пешком. Если, конечно, повезет.

— А если не повезет? — спросил особист.

— Тогда будем отбиваться, пока живы, — ответил Ловец просто. — Но я хочу довезти Сову живым. И старика с