Выжить в битве за Ржев. Том 8 - Августин Ангелов

Глава 21

Сквозь прорехи в крыше шалаша пробивались тонкие лучи апрельского солнца. Раненый лейтенант Селезнев не хотел показывать свою немощь. С помощью бойцов он попытался подняться, чтобы поздороваться с Ловцом по-мужски. Но охнул от боли, схватился за свой раненый живот и снова опустился на подстилку.

Шалаш пах не только хвоей, но и тем особенным тяжелым духом, который появляется там, где раненый человек долго лежит без движения. Плащ-палатка, наброшенная на еловые лапы, потемнела в нескольких местах от потеков крови. Сова опустился на нее, и его лицо казалось таким же серым, как та апрельская глина, которую они месили сапогами на болоте. Губы у Селезнева потрескались, под глазами залегли глубокие тени, а повязка на животе, наспех наложенная кем-то из его бойцов, пропиталась кровью. Но глаза смотрели решительно. В них горел тот самый огонь, который Ловец видел однажды зимней ночью под Вязьмой, когда этот человек вышел из промороженного леса вместе с летчиками, спасенными им из немецкого лагеря для военнопленных.

— Думал, что не дождусь, — повторил Сова, и его голос прозвучал хрипло, как скрип ржавых петель. Но в этом хрипе была искренняя радость. — А ты все-таки пришел, Ловец! Значит, не зря я в тебя верил! Вот только угораздило меня… Поймал пулю не вовремя…

— Скоморохов! — позвал Ловец. — Петя! Сюда. Быстро.

Санинструктор протиснулся внутрь со своей санитарной сумкой, опустился на колени рядом с подстилкой, сразу начав осматривать раненого. Повязка на животе была скверная — марля, бинт. И все. Ни антисептика, ни нормального ватного тампона. Кровь сочилась медленно, но не останавливалась полностью. Пуля, судя по всему, прошла мягкие ткани живота и зацепила внутри что-то из органов. Может, край печени. Может, петлю кишечника. Без хирурга не разобраться. А ни хирурга, ни даже другого медработника, более квалифицированного, чем Скоморохов, здесь, конечно, не имелось. Был только этот убогий старый шалаш на болотном острове и темная холодная вода вокруг.

Петя осматривал Селезнева внимательно. Его лицо было сосредоточенным, серьезным. В нем мало осталось от того беспечного парня, которым его считали всего пару месяцев назад. Теперь у него было серьезное выражение лица специалиста, который знает, что сейчас от его рук зависит чужая жизнь. Он раскрыл сумку и начал доставать бинты, стрептоцид, ампулы с обезболивающим.

— Больно? — спросил Скоморохов, осторожно ощупывая живот раненого.

Сова усмехнулся, но усмешка вышла кривой, потому что каждый вдох давался ему с трудом.

— Терпимо, — ответил он коротко.

— Потерпи, Володя. Сейчас Скоморохов тебя подлатает, — сказал Ловец, и в его голосе прозвучала та твердая уверенность, которую он вкладывал в каждое слово, обращенное к раненому. — А потом мы тебя отсюда эвакуируем.

Сова перевел взгляд на Ловца. Долгий и внимательный взгляд человека, который оценивает собеседника. Потом кивнул.

— У меня четверо осталось, — сказал он тихо. — Серега Соколов, снайпер, сержант, который тебя встретил. Он теперь мой заместитель. Еще младший сержант Мишка Гурьев, сапер и автоматчик. Он сейчас на другом конце острова на берегу, в кустах. Выполняет мой приказ, караулит, наблюдает за обстановкой. И еще двое тут со мной, оба ефрейторы: Толя Дементьев и Вася Батурин, они разведчики-диверсанты со специальной подготовкой. Тоже ранены немного: Васе пуля правый бок задела вскользь, а у Толи левое плечо осколком гранаты пробито. Мы тут с немцами несколько раз разбирались… От погонь уходили…

— Это твой Серега двух эсэсовцев в лодке уложил? Я видел его работу, — кивнул Ловец. — Метко стреляет.

— Ворошиловский стрелок все-таки, — проговорил Сова, и в его голосе мелькнула гордость. — Он еще в школе в секцию ходил и был по стрельбе чемпионом области. Я сам его в отряд отбирал… А сейчас… — он запнулся и поморщился от боли, потому что Скоморохов в этот момент менял повязку. — Сейчас патроны у нас кончились. По дороге сюда у нас лодка с боеприпасами и с продуктами утонула. Немцы ее продырявили, когда меня ранили… Тогда, в тумане… Сюда добрались на последней резиновой лодке. Вот и сидим без еды и без патронов… Рация у нас сдохла… А радиста немцы убили, когда он наш отход прикрывал… Даже не знаю, успел ли он уничтожить таблицы свои с шифрами и частотами… Моя ошибка… Надо было не оставлять его с группой прикрытия… Но он сам вызвался, потому что считал, что без рации стал не нужен…

Ловец сжал руку Совы. Крепко, по-мужски. И почувствовал, как пальцы Совы отвечают на пожатие — слабо, но благодарно.

— Держись, брат, — сказал попаданец. — Мы тебя вытащим.

* * *

Скоморохов работал быстро и уверенно. Его пальцы, еще не так давно неумелые и дрожавшие, сейчас двигались с той механической точностью, которая приходит к медработнику только с опытом. Он осторожно срезал ножницами старую повязку, осмотрел рану, обтер вокруг спиртом, потом обработал йодом. Сова стискивал зубы, но не издал ни звука, только пальцы его впивались в еловые лапы импровизированной койки.

— Входное отверстие небольшое. Выпадения внутренностей не наблюдается. Пуля застряла внутри за брюшиной. Возможно, была на излете, — констатировал Скоморохов, закончив осмотр раны. — Но повреждения не критические. Были бы критические, он бы уже умер. А так есть хорошие шансы дотащить до хирурга. Но операция нужна побыстрее. Иначе начнется заражение.

— Дотащим, — сказал Ловец. — Сколько времени он выдержит?

Скоморохов пожал плечами.

— С обезболивающим и чистыми повязками — до суток. Давать пищу или воду при таком проникающем ранении ему нельзя. А эвакуировать нужно осторожно, чтобы пуля внутри не сместилась.

Где-то далеко за лесом снова заработали тяжелые орудия. Били глухо и ритмично, как огромный барабан. Война не утихала ни на минуту. Даже здесь, в этом глухом и забытом месте, она дышала в затылок, напоминая о себе каждым звуком, каждым дуновением ветра, несущим запахи гари и тления.

Ловец опустился на корточки перед Совой. После того, как Скоморохов вколол обезболивающее и сменил повязку, Владимир Селезнев лежал на спине и дышал спокойнее, но его лицо оставалось серым с землистым оттенком, который появляется у людей, когда жизнь покидает их медленно, по капле. Глаза запали. Губы потрескались от обезвоживания. На живот Скоморохов наложил новую повязку с ватным тампоном, но даже сквозь толстую вату медленно просачивалась кровь. И вместе с этими каплями крови уходило время, когда еще можно было спасти Сове жизнь. Укол подействовал, и Сова