Выжить в битве за Ржев. Том 8 - Августин Ангелов

Горбин очнулся от того, что кто-то осматривал его ногу. Грубые руки сжали рану, и он застонал. Над ним склонился молодой человек в маскхалате с санитарной сумкой на боку, на которой был нашит красный крест, и с автоматом на ремне за спиной. Горбин сначала не понял, кто это, а когда понял, что это красноармейский санитар, его сердце забилось быстрее.

— Мне больно, — проговорил он. — Я не могу встать. Помогите!

— Не двигайся, — сказал человек. — Пуля прошла навылет, но кость раздроблена. Если не сделать операцию, ногу потеряешь. А пока сделаю тебе лубок для ноги и вколю обезболивающее.

Горбин, превозмогая боль, смотрел за спину санитара, пытаясь понять, что происходит. Откуда-то возникли и другие люди в маскхалатах. Ему от потери крови казалось, что все в каком-то тумане. Но когда над ним нависла еще одна фигура, он узнал этого человека сразу. Это был Ловец. Тот самый красный диверсант, которого Зибер хотел убить и за которым посылал следить Горбина тогда в Можайске возле штаба Особого отдела. Но, как выяснилось, та слежка ничего не дала, потому что в итоге взорвали они другого… А этот теперь нависал над ним, глядя с холодным спокойствием. И Всеволоду сразу вспомнился погибший барон фон Розен, убитый, как сказал Франц, именно этим самым Ловцом, потому что больше никто во всей Красной Армии, по словам Зибера, не умел так точно стрелять в ночи.

— Ты кто такой, что по-русски говоришь? — спросил Ловец, глядя на него с интересом.

А большой пес, который до этого чихал от дыма, теперь, когда этот дым развеялся, подошел вплотную с другой стороны и обнюхивал его.

— Я Всеволод Горбин, переводчик, — пробормотал раненый. — Сын графа, русского эмигранта, который умер от чахотки в Париже…

— Граф Горбин, значит, — проговорил Ловец, приседая на корточки. — Будем считать, что ты добровольно сдался. Это сделало тебя пленным. А не мертвым. Сейчас у тебя есть выбор. Ты можешь помочь нам. Расскажи все, что знаешь о планах немцев. И тогда я даю слово, что тебя не бросят здесь. Тебя переправят к нам в тыл. Ты получишь лечение и, может быть, сохранишь ногу.

Горбин молчал. Он смотрел на Ловца, и в его душе боролись два чувства: страх и надежда. Зибер бросил его в самый трудный момент. Немцы, которым он служил, считали его унтерменшем. А эти люди, — хоть и красные враги, — давали ему шанс на жизнь.

Глава 20

Франц Зибер не верил в судьбу. Он верил в план, в дисциплину, в железную волю и в превосходство арийской расы, которая должна была править миром. Но сейчас, стоя на берегу этого проклятого русского озера, он начинал подозревать, что судьба все-таки существует. И что она ненавидит его.

Он смотрел в бинокль, как двое его людей, обершарфюрер Рихтер и унтершарфюрер Браун, гребут к островку, который указал этот старый одноногий калека. Маленькая рыбацкая лодка скользила по темной, почти черной воде, оставляя за собой отчетливый след ряби, сверкающей в лучах солнца, которое то показывалось из облаков, то снова пряталось за ними. На острове не наблюдалось никакого движения. Но что-то там было не так. Зибер ощущал это своим чутьем опытного охотника. Вроде бы шевельнулись кусты возле берега. Но, возможно, — это лишь игра ветра.

Зибер не верил старику, который привел их сюда. Слишком легко тот сдался. Слишком быстро показал это место. Значит, здесь было что-то интересное. И старик надеялся, что от него отстанут. Или старик пытался обмануть его, надеясь, что немцы уйдут к острову, а русские партизаны нападут с тыла?

«Если так, — подумал Зибер, — то я сначала убью не его самого, а семью старика. Медленно и болезненно. И заставлю его смотреть».

Он опустил бинокль и снова посмотрел на лодку. Рихтер и Браун уже почти добрались до острова. Они гребли ровно, размеренно, как на учениях. Зибер гордился этими людьми. Они были настоящими арийцами, а не какими-то жалкими прибалтийскими выродками, которых он зачислял в свой отряд раньше. Эти эсэсовцы служили не за паек, а за идею. За великую Германию. За фюрера и его расовую теорию. И они до сих пор проявляли себя надежными бойцами с хорошей выучкой и со свирепым нравом, который необходим в подобных делах.

Внезапно все изменилось. Грохнул выстрел. По звуку русская трехлинейка. Рихтер дернулся и повалился за борт, чуть не опрокинув лодку. Браун не растерялся. Он мгновенно бросил весла, схватился за автомат и дал очередь от груди. Но тут винтовка выстрелила во второй раз. И Браун, получив пулю в грудь, откинулся на дно лодки.

— Там чертов снайпер! Подавить его пулеметным огнем! — выкрикнул Зибер приказ.

Пулеметчик Олаф немедленно открыл огонь. Первая пристрелочная очередь прошила воду, вздымая фонтанчики у самого берега островка. Но Олаф поправил прицел, и пули второй очереди пошли выше, они впивались в деревья возле воды, вышибая из их стволов щепки. Зибер слышал, что оттуда ответили на пулеметный огонь лишь редкими выстрелами.

Но тут русские начали стрелять и с другой стороны. У них обнаружилась позиция дальше по берегу озера, которую Зибер не заметил. Он приказал перенести огонь пулемета туда, но русские стреляли удивительно метко. Пока Олаф пристреливался в новом направлении, он схлопотал пулю в лоб, а потом и его второй номер пулеметного расчета по имени Ганс умер от попадания между глаз. Там тоже работал снайпер! После гибели пулеметчиков с Зибером почти никого не осталось, кроме Горбина.

— Отходим! — крикнул он, кидая дымовую шашку. — Назад, в лес!

Он побежал, чувствуя, как сердце колотится в груди. Он должен был уйти. Должен был сохранить свою жизнь. Иначе кто же будет командовать охотой на русских диверсантов? Только он мог исполнить приказ генерала Вальтера Моделя. А если он умрет здесь, то все будет потеряно!

Он бежал, и в голове его крутилась одна мысль: «Ловец! Это сделал Ловец! Он устроил снайперскую засаду. Он ждал меня! Он знал, что я приду. А проклятый старик привел меня в ловушку!»

Он оглянулся вокруг в поисках старика, но увидел лишь Горбина, который споткнулся и упал. Нога молодого графа была прострелена. Кровь хлестала из раны, заливая прошлогоднюю траву. Зибер на секунду остановился, глядя на своего переводчика. В душе его мелькнуло что-то похожее на жалость. Но она исчезла так же быстро, как