Выжить в битве за Ржев. Том 8 - Августин Ангелов

которая медленно дрейфовала к камышам, подгоняемая легким ветерком. С острова стреляли точно. Еще двое немцев, одетых в пятнистые маскхалаты с капюшонами, натянутыми поверх черных эсэсовских касок с характерными молниями сбоку, валялись у пулемета. Пулеметная точка мало помогла им. Попаданец уничтожил расчет точными выстрелами. И теперь там все выглядело жалко: перевернутый «MG-34» на сошках, гильзы в грязи, пятна крови на примятой рыжей прошлогодней траве под трупами.

А еще оставался одноногий старик и тот эсэсовец, которого Ловец подстрелил рядом с Зибером. Он было ринулся за своим командиром, но упал и теперь валялся где-то в кустах за пулеметной позицией, невидимый за дымовой завесой. Возможно, он лишь легко ранен и изготовился там для стрельбы, чтобы прикрыть бегство своего командира. А тот, наверняка, побежал за подкреплением.

— Ветров, ты слушаешь эфир? Как там немцы? Не передали еще просьбу о помощи? — спросил Ловец у радиста. — Сколько времени у нас, по-твоему, до того момента, как Зибер поднимет тревогу и вызовет подкрепление?

Ветров, сидевший за поваленным бревном и настраивающий свою рацию, надев на голову наушники, поднял голову. Лицо бывшего студента политеха выглядело уставшим, но голос звучал ровно:

— Я не знаю, на какой частоте немцы выйдут в эфир и когда. Но эти, что перед нами, уже точно не передадут ничего. Если только у того, который ранен и спрятался, или у того, который сбежал, есть рация… И если предположить, что он выйдет на связь сразу же после отхода, то все равно немного времени у нас есть в запасе. Пока он разложит антенну и настроит рацию, пока передаст, пока там, где-то в их штабе, примут сообщение и отреагируют. Пока группа доберется сюда от рокады по всей весенней грязи, это займет не меньше часа. Может, чуть меньше. Даже если учесть, что немцы держат резервы в готовности на самой этой рокаде постоянно. Только авиация может прилететь быстрее. Но тут уже зависит от того, как погода позволит.

Ловец посмотрел на небо, где промозглый северный ветер гнал кучевые облака, между которыми проглядывало бледное апрельское солнце. Летная, вроде бы, погода. Хотя самолет разведчик, который кружил все утро над лесом, улетел. Но, надолго ли?

Внимательно оглядев картину боя, попаданец повернулся к озеру. Лодка с убитыми эсэсовцами по-прежнему дрейфовала среди камышей. А на островке за стеной густого ельника, начинающих зеленеть кустов и берез притаились люди Совы. Ловец видел в бинокль, как среди ветвей мелькнул силуэт. Один. Потом еще. С островка тоже наблюдали и ждали, но затихарились, не стреляли больше.

Ловец чувствовал, как время утекает, как песок сквозь пальцы. Каждая минута приближала появление немецкого подкрепления. Каждое упущенное мгновение было на вес крови. Выходить на открытое место и громко кричать не хотелось, потому что те двое немцев в лодке могли быть не убитыми, а ранеными, как и тот подранок, который бежал за Зибером, но отстал и залег где-то за кустами, прикрывшись дымом. И эти враги в любой момент могли очухаться и начать стрелять. Да и Зибер мог не убегать далеко, а затаиться где-нибудь на другом конце озера в снайперской позиции.

— Ветров, помигай им на остров сигнальным фонариком, — приказал Ловец. — Условные сигналы помнишь?

Ветров кивнул. Его пальцы уже полезли во внутренний карман, где лежал электрический фонарик со сменными светофильтрами, который он очень берег. Он посветил в сторону острова, меняя цветовую схему: две зеленых вспышки, потом три красных. Через долгие полминуты с острова ответили подобным сигналом, только наоборот: три красных вспышки, потом две зеленых. Пароль. Отзыв.

Ветров поднял голову. В его глазах мелькнуло облегчение.

— Отвечают, товарищ майор! Знают пароль и отзыв! Там Сова!

Ловец выдохнул. Лейтенант Селезнев жив! Значит, не все потеряно. Значит, тот долг, который попаданец чувствовал перед этим человеком, еще можно отдать.

* * *

Бой вышел скоротечным. С острова прогремели первые выстрелы, затем загрохотал пулемет — это немцы открыли ответный огонь. А потом снайпер красных убил пулеметчиков одного за другим, и Зибер приказал уходить. Горбин побежал за ним следом, но споткнулся и упал, потому что в левую ногу впилась острая боль, словно раскаленный гвоздь. Он вскрикнул и растянулся в грязи. Кровь потекла по сапогу, заливая пожухлую прошлогоднюю траву. Он попытался встать, но простреленная нога не слушалась. Он увидел, как Зибер, оглянувшись на него, на мгновение замер, а потом побежал дальше. Хладнокровно бросив его и даже не попытавшись оказать помощь. «Так вот что ты на самом деле стоишь, Франц», — промелькнуло в голове у Горбина.

Всеволод никогда не думал, что будет молиться. В детстве, в эмиграции, когда они жили во Франции, он видел, как его мать зажигала свечи в маленькой православной церкви в Париже. Он стоял рядом, сжимая ее руку, но не понимал, зачем это нужно? Мать его была женщиной верующей. Но сам он воспринимал веру предков лишь как дань традициям. Бог не спас его отца от туберкулеза. Бог не вернул ему родовое имение. Бог не сделал так, чтобы в гимназии, где учились дети белых эмигрантов, сохранивших свои состояния, вовремя вывезя ценности за границу, не презирали его за то, что он «слишком беден».

Но сейчас, получив пулю в ногу, испытывая сильную боль и стоя на коленях в грязи за дымовой завесой, будучи не в состоянии бежать дальше за Зибером, Всеволод Горбин почувствовал, как слова молитвы сами собой поднимаются из глубины его души: «Господи, помилуй… Господи, спаси…» И внутри у молодого графа что-то надламывалось, словно тонкая кость, которую давно уже грызли собаки. Впрочем, поблизости оказалась и самая настоящая собака. Она бросилась в его сторону после всей этой перестрелки, но, наткнувшись на стену едкого химического дыма, остановилась и громко чихала, совсем, как человек.

Честь. Это слово одноногого старика ударило Горбина, как пощечина. Он вспомнил своего покойного отца, который всегда говорил: «Честь — это единственное, что остается у человека, когда у него отнимают все». И вот он стоял здесь на коленях в грязи, не в силах подняться на простреленную левую ногу. А его руки дрожали не только от потери крови, но и от страха за свою жизнь. Впервые за все время его нахождения на войне этот страх был таким сильным, потому что в таком безвыходном положении он еще никогда не оказывался.

* * *

Владимир Селезнев лежал на спине в старом охотничьем шалаше и чувствовал, как жизнь покидает его медленно, по капле, вместе с кровью, которая