Выжить в битве за Ржев. Том 8 - Августин Ангелов

не за красных и не за белых. Я просто доживаю свой век в этой убогой нищете. Оставьте нас в покое. И скажи своему начальнику, что использовать детей ради шантажа — это бесчестно. Он же офицер, значит должен и о чести офицерской иметь какое-то понятие.

Зибер выслушал перевод, усмехнулся и снова заговорил:

— Хорошо, Горбин. Скажи ему, что честь офицера не так и важна, когда на кону стоит выживание отряда, возглавляемого этим офицером. Если старик не знает, где партизаны, может быть, знает места вокруг, где они могут прятаться? Спроси его, есть ли вокруг какие-нибудь строения в лесу, например, охотничьи домики, шалаши, старые позиции, оставшиеся с осени? Скажи, что от его ответа зависят жизни детей.

Горбин перевел. Старик молчал долго. Он внимательно смотрел на Зибера, потом перевел взгляд на жену и внуков. Маленькая Маша тихо плакала, прижимаясь к бабушке.

— Есть одно место, — сказал он наконец. — Старый охотничий шалаш. В трех километрах отсюда, посреди лесного озера, на островке, который называют Гнилой Кочкой. Там можно переждать непогоду. Или спрятаться, если нужно.

Горбин перевел, и в голосе его послышалось облегчение. Но облегчение было недолгим. Зибер наклонился вперед и задал следующий вопрос:

— Это место знают местные жители? Могут ли там быть партизаны?

Старик пожал плечами и проговорил:

— Не знаю. Может, и могут. Место глухое. Партизаны туда иногда наведываются, чтобы отдохнуть и высушиться. Я там в последнее время не бываю. Мне стало тяжело ходить далеко. Постарел совсем. Но я знаю, что местные там охотились на уток в камышах, да рыбу ловили, когда еще войны не было.

Зибер посмотрел на Горбина и сказал:

— Хорошо. Мы проверим этот шалаш. Если он говорит правду — мы вернемся. Если нет… — он сделал паузу, и в его голосе послышалась угроза, — ты знаешь, что будет.

Горбин перевел. Старик кивнул, и в его глазах мелькнула горькая усмешка.

— Я знаю, что будет, — сказал он. — Я знаю, что немцы делают с русскими. Но я покажу этот шалаш. Только оставьте внуков и жену в покое. Не трогайте их.

Зибер встал и начал отдавать распоряжения. Его голос звучал четко и сухо:

— Фашер, ты с двумя людьми остаешься здесь. Ты охраняешь семью этого старика. Если он попытается нас обмануть, или если мы не вернемся через три часа, убьешь всех.

Фашер кивнул, и на его губах появилась та холодная и жестокая улыбка, которая не сулила ничего хорошего.

— Яволь, герр гауптштурмфюрер, — ответил Мясник, и в его голосе послышалось предвкушение.

Зибер повернулся к Хофтману и продолжил:

— Ты и Генрих. Вы остаетесь здесь, на хуторе вместе с Фашером. Поднимитесь на чердак, чтобы видеть поляну и дорогу к болоту. Если заметите движение, дайте знать по рации. Мы возьмем с собой вторую рацию и будем на связи.

Хофтман кивнул, уже проверяя свою рацию и подстраивая в ней что-то.

— Яволь, герр гауптштурмфюрер, — ответил радист, и в его голосе послышалась уверенность.

Зибер повернулся к остальным.

— А теперь слушайте план, — сказал Зибер. — Снайпер Отто и пулеметчик Мартин со вторым номером Максом, вы остаетесь здесь, у просеки. Замаскируйтесь и прикрывайте друг друга. Русские диверсанты могут идти сюда на наш вызов от имени Совы. И вы встретите их, если появятся. Фашер поддержит вас, если понадобится. Он остается за главного. А я с остальными пойду к тому шалашу, который назвал старик. Надо разведать, что там такое. Если русские появятся — встречайте их огнем, а Хофтман вызовет меня по рации. И я приму меры.

Отто, высокий худой уроженец Бремена, снайпер с бледным лицом, согласно кивнул. Рядом с ним стоял Мартин, пулеметчик, коренастый, с квадратной челюстью и тяжелым взглядом. Он уже выбирал место для своего пулемета, вглядываясь в бугорок, поросший кустами, на которых уже зеленели первые листья, находящийся между хутором и просекой примерно посередине.

— Мы встретим их как надо, герр гауптштурмфюрер, — сказал пулеметчик.

Зибер кивнул и повернулся к старику, снова обратившись к нему через переводчика.

— Вставай, инвалид, — сказал он. — Ты поведешь нас к этому шалашу. И помни: если ты попытаешься нас обмануть, твоя семья умрет.

Горбин перевел. Старик неспеша поднялся, опираясь на костыль. Он посмотрел на свою жену, на внуков, и в его взгляде было что-то, что заставило Горбина отвернуться. Это был взгляд человека, который прощается с жизнью. Женщина, сидевшая в углу, тихо заплакала. Прижимая к себе Машу и Сережу, она шептала им сквозь слезы что-то успокаивающее, сама не веря в свои слова.

— Ладно. Я пойду, — сказал одноногий старик. — Я покажу вам этот шалаш. Только не трогайте моих…

Петр Ильич направился к двери, тяжело опираясь на костыль. Каждый шаг давался ему с трудом, но он шел, не оглядываясь, и в его прямой спине чувствовалась та особенная стать, которую не могут сломить ни возраст, ни боль, ни унижение. Он выжил в Первую мировую войну, потеряв ногу в бою с немецким десантом на Моонзунде. Он потерял в революцию дворянский титул и родовое имение. Он потерял всю родню, погибшую в Гражданскую, воевавшую по обе стороны фронтов, как за белых, так и за красных. Он потерял первую жену во время голода и эпидемии тифа в начале двадцатых. И ему пришлось жениться второй раз на простой крестьянке. Но он как-то наладил свой быт, устроившись счетоводом в колхоз, потому что грамотные люди оказались нужны новой власти. А уже в эту войну он потерял сына с невесткой, погибших под немецкими бомбами.

Хорошо еще, что внуки уцелели, потому что их отправили в деревню родители на попечение деда еще в июне прошлого года перед самой войной. И Петр Ильич теперь вынужден был сам растить внуков. И он не мог позволить умереть этим малышам. Они оставались его единственной надеждой на лучшее в нищей и убогой старости… Он старался спасти их, даже если для этого придется предать тех, кто, возможно, прятался в том шалаше на болоте.

Зибер вышел следом, и четверо эсэсовцев с автоматами двинулись за ним, оставляя за спинами избу с заложниками. Горбин шел последним, и когда он проходил мимо пожилой женщины, которая прижимала к себе внуков, он услышал ее негодующий шепот:

— Будь ты проклят, предатель! Ирод проклятый!

Эти слова ударили его сильнее любой пули. Он не обернулся. Он не посмел даже поднять глаза.