Выжить в битве за Ржев. Том 8 - Августин Ангелов

Похоже, какие-то люди надеялись пересидеть в этом глухом месте войну в тишине и безвестности. Дым из трубы на крыше избы поднимался тонкой струйкой, почти незаметной на фоне высоких лесных деревьев. Кто-то внутри топил печь. Возможно, там прятались партизаны. Но никаких постов снаружи не было обнаружено.

Зибер поднял руку. Его отряд замер, эсэсовцы, оставшиеся в строю после боя на болоте, рассредоточились по краю поляны, занимая позиции. Горбин оказался позади, за спиной Зибера. И молодой граф смотрел на избу с нарастающей тревогой.

— Мясник, что мы здесь ищем? — спросил кто-то из эсэсовцев.

— Следы, — ответил Фашер. — Русские были здесь. Я чую их запах. Они прошли через эту поляну несколько часов назад. И кто-то здесь их приютил.

Зибер указал на молодого унтершарфюрера, приказав ему:

— Ты, иди проверь. Остальные — прикрывают.

Эсэсовец, которого звали Генрих, кивнул и двинулся к избе. Он шел осторожно, держа автомат наготове, его глаза шарили по кустам, по углам сараев, по темным окнам. Горбин смотрел на него, осторожно выглядывая из-за дерева, и чувствовал, как внутри поднимается холодная липкая тревога, нарастает какое-то неприятное предчувствие.

— Русские там внутри, — тихо доложил Генрих, крадучись обойдя все хуторские постройки и вернувшись назад. — Я слышал голоса в доме. Мужчина. Женщина. Дети.

Зибер казался собранным и сосредоточенным, как и всегда перед боем, в его глазах появился тот беспощадный и расчетливый блеск, которого Горбин уже научился опасаться. И тут Зибер приказал ему:

— Давай, Горбин! Пойди и скажи им, пусть выходят. Скажи, что, если выйдут сами, подняв руки, то я обещаю, что никто не пострадает!

Горбин медлил. Если внутри все-таки находились партизаны, он рисковал стать первым трупом в стычке с ними. Тем не менее, он не мог показать свой страх перед арийцами. Потому уверенно подошел к двери в избу и, постучав, громко прокричал в точности так, как приказал Зибер.

Дверь в избу открылась медленно, со скрипом, который показался Горбину оглушительным в повисшей тишине. Он зажмурился на мгновение, ожидая выстрелов изнутри. Но их не последовало. На пороге появился пожилой мужчина лет шестидесяти, одноногий инвалид, опирающийся на костыль, коренастый, с седой бородой и глубокими морщинами, прорезавшими лицо, словно трещины на глине в засуху. Он был в потертом ватнике и в одном стоптанном сапоге. За его спиной маячила женская фигура: худая, бледная женщина с платком на голове. А у ее юбки держались двое ребятишек: мальчик лет семи и девочка лет пяти. Они смотрели на Горбина широко открытыми испуганными глазами, в которых застыл тот животный страх, какой бывает у лесных зверьков, застигнутых врасплох охотником.

— Что вам нужно? — проговорил инвалид, и голос его прозвучал глухо, с хрипотцой. — Мы мирные люди.

Горбин перевел слова Зиберу, который находился позади. Рядом с командиром стояли остальные эсэсовцы. Они уже поняли, что никакой партизанской засады в этом месте нет, и смотрели на местных жителей с выражением брезгливого превосходства. Их руки сжимали оружие, а лица были холодны и бесстрастны, словно они видели перед собой не людей, а какую-то досадную помеху, которую следовало устранить.

— Тогда просто выходите из дома, — повторил Горбин, стараясь, чтобы голос звучал твердо. — Сдавайтесь. Если выйдете сами, подняв руки, никто не пострадает. Вас допросят и отпустят, если только вы не за красных.

Мужчина посмотрел на него, потом на немцев, вооруженных до зубов, и на его лице мелькнула горькая ухмылка.

— Отпустят, говоришь? — переспросил он, и в голосе его послышалась насмешка. — Я знаю, что такое немецкий допрос. Я воевал с немцами при царе. Был поручиком из дворян. Я не за красных. Но я видел, что немцы делают с русскими людьми… Отпускают только в землю. Сырую. Вместе с детьми.

Горбин сжал челюсти. Он не мог спорить, потому что понимал: этот старик говорит правду. Он сам уже не один раз видел, что немцы делают с мирными жителями. Молодой граф был свидетелем того, как они сжигали деревни, расстреливали стариков и угоняли молодежь в рабство. А если кто-то сопротивлялся, они не только расстреливали, но и сжигали людей заживо, запирая их в амбарах, церквях или просто в деревенских домах.

И каждый раз, когда он становился свидетелем такой картины, внутри него поднималось что-то темное, что он пытался заглушить ненавистью к большевикам, которые отняли у его семьи все. Он убеждал себя, что эти люди заслужили свою участь, раз они поддерживают красную власть, что они — враги. Но сейчас, услышав, что перед ним бывший царский поручик, происходивший из дворян, как и он сам, глядя на испуганные глаза детей, Горбин не мог найти в себе прежней уверенности.

— Выходите, — повторил он, и голос его прозвучал почти умоляюще. — Я прошу вас. Не заставляйте меня…

— Ты русский, — сказал вдруг старик, и в его голосе послышалось удивление. — Свой. Зачем же ты с ними, сынок? Зачем ты служишь этой проклятой немчуре, которая наш народ убивает?

Горбин замер. Слова старика ударили по нему сильнее, чем пуля. Свой! Старик назвал его своим! Но почему же тогда он стоит здесь, перед дверью этого дома, и говорит этим людям, чтобы они выходили на верную смерть? Он чувствовал, как по спине пробегает холодный пот, как внутри поднимается волна дурноты, как его охватывает забытое чувство стыда за собственные действия.

— Выходите, это приказ, — прошептал он уже совсем неуверенно, чувствуя, что его голос срывается.

И старик плюнул ему под ноги, но шагнул вперед. Он вышел на крыльцо, подняв руки. За ним, сгорбившись, вышла и женщина, прижимая к себе детей.

Глава 17

Горбин не мог забыть то, что произошло на хуторе. Семья инвалида стояла на крыльце. Они дрожали на холодном ветру, их лица были бледны, глаза полны страха, но они не плакали. Только девочка тихонько всхлипнула, уткнувшись лицом в юбку матери.

Гауптштурмфюрер подошел ближе, остановился в двух шагах от старика и внимательно посмотрел на него.

— Говорить! Где руссишь партизан? — приказал Зибер на ломаном русском. — Кто прятать их? Кто кормить?

Одноногий старик молчал. Он смотрел на Зибера с ненавистью, которая, казалось, могла испепелить все на своем пути. И в этой ненависти не было страха. Только