Выжить в битве за Ржев. Том 8 - Августин Ангелов

— Я ничего не знаю. Я не за красных, — сказал он. — Мы никогда никому не помогали. Просто хотели пересидеть войну в глуши подальше от всех.

Зибер усмехнулся, и в его усмешке было столько презрения, что Горбин невольно сжал кулаки, когда ему снова приказали переводить.

— Ты лжешь, старик, — сказал немец. — Мы знаем, что здесь прятались русские партизаны. Они прошли через эту поляну. Мои разведчики хорошие следопыты. Они нашли следы многих сапог. Ты, старый дурак, принимал их в своем доме. У тебя есть выбор: сказать правду или умереть.

Старик молчал. Женщина позади него тихо заплакала, прижимая к себе детей. И в этой тишине Горбин услышал, как сквозь слезы она шепчет молитву. Он слышал каждое слово:

«Господи, помилуй… Господи, спаси нас… Господи, не дай им убить нас…»

Горбин закрыл глаза. Ему казалось, что земля уходит из-под ног, что он проваливается в какую-то черную бездну, где нет ни света, ни надежды. Он хотел крикнуть немцам: «Остановитесь! Не делайте этого!» Но его голос не слушался. Он стоял, как пригвожденный к месту, и смотрел, как Зибер звереет.

— Последний раз спрашиваю! — прокричал он зло. — Где партизаны?

Старый инвалид поднял голову и посмотрел Зиберу прямо в глаза.

— Иди ты в пекло, — сказал он спокойно. — Немецкая свинья.

Зибер не стал стрелять. Он приказал схватить старика и затащить обратно в избу, чтобы допросить, как следует.

В избе пахло кислым хлебом, сыростью и тем особым запахом бедности, который въедается в бревенчатые стены за долгие годы. Маленькое оконце, затянутое мутным пузырчатым стеклом, пропускало скудный свет, в котором плясали пылинки, поднятые движением людей. Посередине комнаты стоял грубо сколоченный стол, покрытый выцветшей клеенкой. Франц Зибер стоял у печи, опершись спиной о ее теплый бок. Он смотрел на пленника с тем же выражением, с каким смотрел бы на кролика перед тем, как свернуть ему шею. Фашер и еще двое эсэсовцев застыли у двери и двух окон, держа автоматы наготове.

Горбин стоял рядом с Зибером, и его лицо было бледным, как у человека, который знает, что сейчас произойдет что-то непоправимое. Старик, — бывший поручик, представившийся Петром Ильичом Вороновым, сыном потомственного дворянина, инвалидом Первой мировой войны, — сидел на лавке с прямой спиной, положив руки на колени. Даже без одной ноги, с костылем, прислоненным к стене, он держался с достоинством, которое не могли сломить ни годы нищеты, ни война, ни присутствие вооруженных до зубов врагов в его доме. Его седая борода была аккуратно расчесана, а глубоко посаженные глаза смотрели на Зибера с тем спокойным презрением, которое люди старшего поколения умели хранить даже перед лицом смерти.

Зибер подошел к столу и сел на лавку напротив старика. И во взгляде немца не было ни злобы, ни ярости, а только холодная расчетливая решимость человека, который привык добиваться своего любой ценой.

— Переводи, — сказал он Горбину, и голос его прозвучал ровно, почти дружелюбно. — Спроси его, где партизаны.

Горбин сглотнул. Подошел ближе к столу и, глядя в глаза старику, повторил вопрос на русском. Его голос дрожал, и он ненавидел себя за эту дрожь.

— Петр Ильич, я Всеволод Горбин, русский граф, последний потомок рода, вы можете доверять мне, — сказал он, стараясь говорить тверже, — герр гауптштурмфюрер спрашивает, где партизаны. Если вы скажете, вас не тронут.

Старик внимательно посмотрел на Горбина. В его взгляде сквозило презрение.

— Партизаны? — переспросил Петр Ильич, и в его голосе слышалась горькая усмешка. — А ты сам что, не понимаешь, что я не скажу этому твоему немецкому херу начальнику, даже если и знаю, где они? Или ты совсем забыл, граф, что такое честь?

— Я не забыл, — тихо ответил Горбин, и его голос предательски дрогнул. — Я просто выполняю приказ. Скажите, где они, и все будет хорошо.

— Все будет хорошо? — старик усмехнулся, и его усмешка была горькой, как полынь. — Я воевал три года, с четырнадцатого и до семнадцатого. Я потерял ногу под немецким обстрелом на Моонзунде. И я видел, что делает война с людьми. Я знаю, что такое немцы. И я знаю, что те, кто пришли с оружием в мой дом, — они не обещают добра. Они обещают смерть. А я смерти не боюсь. Но внуков моих Сережу и Машу, и жену мою Аню… — он запнулся, — их не трогайте! Они не виноваты. Сына моего и жену его, невестку мою, немцы убили, когда разбомбили колонну эвакуируемых. И я приютил сироток…

За его спиной в углу, прижавшись друг к другу, сидели жена старика и двое внуков, — мальчик Сережа и девочка Маша. Аня, худая бледная немолодая женщина с потухшими глазами, лет на десять моложе мужа, прижимала детей к себе, и по ее щекам текли слезы. Дети молчали, уткнувшись лицами в юбку бабушки. Они боялись смотреть на немцев, которые ворвались в их дом и теперь говорили на чужом языке, от которого веяло холодом и смертью.

Зибер терпеливо ждал, глядя на переводчика. Он не понимал всех слов, но понимал общий смысл и интонации. И они ему не нравились. Он наклонился вперед и сказал, обращаясь к Горбину:

— Спроси его еще раз. Но скажи ему, что, если он не ответит, я прикажу сделать больно старшему ребенку. Прямо сейчас. На его глазах.

У Горбина пересохло во рту. Он посмотрел на детей, на Сережу, который сжимал в кулачке край бабушкиной юбки, и внутри него что-то оборвалось. Он снова повернулся к старику, и голос его прозвучал глухо, как из-под земли:

— Петр Ильич, господин гауптштурмфюрер говорит, что, если вы не ответите, он прикажет сделать больно вашему внуку. Прямо сейчас. На ваших глазах.

Старик медленно перевел взгляд с Горбина на Зибера. Его лицо не дрогнуло, но в глазах было что-то новое: не страх, не отчаяние, а та спокойная холодная решимость, которая бывает у людей, прошедших через ад и знающих, что в этом аду важно сохранить человеческое достоинство.

— Я ничего не знаю о партизанах, — сказал он твердо. — Я старый одноногий калека. Я живу здесь с женой и внуками, потому что больше некуда идти. Партизаны ко мне не приходят. Они знают, что я — не их человек. Я служил царю, а не Совдепии. Я