Выжить в битве за Ржев. Том 8 - Августин Ангелов

дне, а сам одноногий ветеран греб не хуже молодых. Маленькая Маша уснула на корме, уткнувшись лицом в бабушкину юбку. Сережа не спал. Его огромные глаза смотрели на воду, на деревья, проплывающие мимо, на большую овчарку, которая осталась рядом с детьми, лежала на носу лодки и чутко поворачивала уши на каждый шорох.

Афганец не оставил детей, решив помогать им пережить трудный момент. Он чувствовал воду, чувствовал холод, чувствовал раненых людей и их страх. Но острее всего он чувствовал то же самое, что и его командир: напряжение, тревогу, ожидание погони. Ноздри пса раздувались, втягивая сырой воздух, и уши поворачивались, как локаторы, ловя каждый звук в этом сыром, пропитанном водой лесу.

В последней лодке, тоже взятой из схрона старика, разместились Чодо и оба проводника. Тот, которого ранили в перестрелке, сидел на руле.

* * *

Горбин сидел на дне лодки, привалившись спиной к борту. Его простреленная нога была забинтована, и он старался не двигать ей, чтобы не причинять себе лишней боли. Он смотрел в темноту, и в его взгляде была та особая отрешенность, которая появляется у людей, переживших слишком много за короткое время. Ловец чувствовал его страх.

— Я хочу сказать вам кое-что, — внезапно проговорил Горбин, нарушая тишину.

Ловец кивнул, показывая своим видом, что готов выслушать, что скажет пленник. Горбин сидел на дне лодки со связанными руками. Смирнов настоял связать, чтобы графский отпрыск точно не сбежал по дороге. Хотя куда он сбежал бы? Кругом была топь. А выглядел он жалко и со своей перебитой ногой вряд ли представлял какую-то опасность. Но особист был непреклонен, когда связывал ему руки веревкой на всякий случай, хоть и не так туго, как связал бы другому, не раненому.

— Я не прошу прощения, — сказал молодой граф. — Я знаю, что вы не простите меня. Но я хочу, чтобы вы знали: я не хотел того, что произошло. Я не хотел служить немцам. Но поймите, что у меня не было выбора. Моя семья потеряла все имущество. Мой отец умер в эмиграции от туберкулеза. Моя мать живет в нищете. Она работает горничной, чтобы выжить. У меня было трудное детство в эмиграции… Я вынужден был бороться за существование. И я сделал то, что сделал, потому что поверил немцам. Но они обманули мои надежды.

Ловец смотрел на него внимательно. Он рассматривал этого молодого парня с вытянутым породистым лицом. И он видел перед собой человека, который оказался в ловушке собственных иллюзий. Такого же в чем-то попаданца, как он сам, только тот попал вдруг с другой стороны войны на эту…

— Ты сделал свой выбор сам, — сказал Ловец после затянувшейся паузы. — И теперь ты должен жить с тем, что совершил. Этого не поправить. Но я не судья тебе, Всеволод. Я солдат. И я воюю с врагами, но не с пленными. Если ты поможешь нам с информацией, я помогу тебе. Это будет честно.

Горбин кивнул. В его глазах читалась благодарность.

— Я помогу вам, — сказал он. — Я знаю место, где можно переправиться через линию фронта на лодках. Там есть несколько дзотов, из которых немцы ушли, когда вода поднялась, потому что их затопило. А между теми дзотами есть болота и протока, которая в половодье наполнена водой до краев. Вы можете пройти там.

Ловец поинтересовался:

— Откуда ты это знаешь?

— Зибер говорил Фашеру, когда они вдвоем обсуждали над картой слабые места на линии «К», через которые вы могли бы уйти незаметно. А я слышал и запомнил, — ответил Горбин.

Ловец посмотрел на карту. Он нашел место, о котором говорил Горбин, и понял, что это действительно хороший путь. Но он также знал, что это может быть ловушкой. Нужно было проверить, провести предварительную разведку. Но на такие мероприятия не было времени.

* * *

— Товарищ майор, — тихо сказал Смирнов, который смотрел вперед, в ту сторону, куда они шли на веслах. — Как думаете, Зибер уже добрался до своих?

Ловец не ответил сразу. Он правил лодку между двумя затопленными ивами, чьи ветки торчали из воды, как руки утопленников. Жердь уперлась в илистое дно, и лодка скользнула вперед.

— Если добрался, — сказал он наконец, — то через пару часов нас настигнут. Этот немец живучий, как крыса. Он уже дважды уходил от меня.

Смирнов кивнул и снова посмотрел назад. Дождь усиливался, и видимость падала. Лес вокруг них превращался в серую стену, и только просветы между деревьями, стоявшими по обеим сторонам маленькой лесной речки, вышедшей из берегов, указывали направление.

— Ветров, — позвал Ловец радиста, который сидел между гребцом и впередсмотрящим и прижимал к себе рацию, как ребенка, пытаясь слушать эфир. — Что там слышно?

Ветров покачал головой. Его лицо было усталым, глаза покраснели от напряжения.

— Тишина, товарищ майор. Ни немцев, ни наших. Видимо, антенна слишком низко, потому не ловит…

Ловец кивнул и сказал:

— Тогда лучше выключи рацию, чтобы батарея совсем не разрядилась.

Ловец внимательно смотрел, как темнеет вокруг, как заканчивается очередной день войны, и постепенно наступает вечер. Хотя пока опасности не наблюдалось, но нервы его были напряжены. Он понимал, что, либо они успеют скрыться в темноте, дойдут ночью до линии фронта и передадут Сову хирургам, выполнив задание, либо немцы настигнут их в этом затопленном лесу еще засветло и убьют всех.

* * *

Полина не спала. Она стояла у входа в палатку медпункта и смотрела в темноту, где за стеной деревьев и дождя где-то там, за линией фронта, был Коля. Дождь барабанил по брезенту, и капли срывались с края палатки, падая ей на пилотку и на плечи. Она не замечала их. Не замечала холода. Не замечала того, что шинель промокла. Она задумалась. Она ждала, как ждут только те, кто любит. Сейчас была ночь, но она не могла уснуть, оттого вышла на воздух.

— Поля, иди спать, — тихо сказала Валя, тоже поднявшись и накидывая на плечи подруги сухую плащ-палатку. — Ты замерзнешь и простудишься.

— Не могу заснуть, — ответила Полина тихо. — Не могу спать, когда Коля где-то там. В грязи. В холоде. Под пулями. И я не знаю, что с ним.

— Он вернется, — сказала Валя, и в ее голосе была уверенность. — Он не зря зовется Ловцом. Он ловит удачу и всегда возвращается.

Полина повернулась к ней.