Ловелас. Том 8 - Илья Взоров

— Ребята работают над новым?

— Работают. — Он поморщился. — Урывками. Утром репетиция, днём переезд, вечером концерт, ночью гостиница. У Ричарда в блокноте штук двадцать заготовок, он их напевает в автобусе, и они там же и умирают, потому что записать негде и некогда. Чак приносит рифы, Брукс их забывает к следующему городу.

Вот это была настоящая проблема. И, что приятно, решаемая.

— Ларри. Снимаем ранчо.

— Что?

— Ранчо. Где-нибудь в долине, часа полтора езды, чтобы никто не приезжал просто так. Дом, флигель, сарай под запись. Ставим туда пианино, аппаратуру, «Ампекс», два хороших микрофона, звукооператора на постоянно. Кухарку готовить. И запираем их там на месяц.

Ларри моргнул.

— На месяц?

— На месяц. Никаких концертов, никаких переездов, никаких девочек, никакого спиртного сверх разумного. Гонорар платим полностью, как за гастроли, чтобы никто не думал, что его наказали. Задача одна: к первому июня — пятнадцать готовых вещей.

— Пятнадцать⁈

— Минимум четырнадцать. — Я пожал плечами. — Из них половину мы выбросим сами, потому что половина всегда выбрасывается. Останется семь-восемь приличных, и вот это уже второй альбом и два сингла. А если Ричард в блокноте не соврал — останется десять, и тогда мы закрыты до следующей весны.

Ларри смотрел на меня, и я видел, как он считает.

— Августовский Чикаго придётся двигать.

— Двигай.

— Ярмарки в июне отменять нельзя, там предоплата.

— Июнь оставь. Месяц берём с двадцать пятого апреля по двадцать пятое мая. И, Ларри, — я поймал его взгляд, — Озвучь все не как каторгу. Как подарок. Скажи им так: босс снял вам дом с бассейном, там жарят мясо и никто не орёт. Просто пишите.

— Тогда они месяц будут жарить мясо.

— Тогда поставь им норму. Две вещи в неделю, иначе премию режем. И скажи, что премия за каждую принятую песню — пятьсот долларов на группу.

— Вот это они поймут, — сказал Ларри с чувством.

— Что ещё?

Он помялся.

— Есть проблема внутри с цветом кожи.

— Рассказывай.

— В Бейкерсфилде хозяин зала в последний момент потребовал, чтобы Чак и Ричард не выходили в зал между отделениями. Совсем. Ни к бару, ни к публике. Я поругался, сошлись на том, что им отдельная комната и еду носят туда. Ричард сделал вид, что ему всё равно, а потом в автобусе два часа молчал, и это, Кит, страшнее, чем если бы он орал. — Ларри потёр шею. — В Фениксе не пустили в гостиницу. Ночевали в двух местах, белые в одной, чёрные в другой, через город. В Санта-Ане какой-то идиот из публики кинул бутылку.

— Кто улаживал?

— Я.

— Как?

— По-разному. — Ларри слабо усмехнулся. — Где деньгами, где скандалом, где через профсоюз музыкантов. В Фениксе в итоге снял целиком мотель у мексиканца на окраине, там всем было плевать, кто какого цвета.

Я помолчал.

— Юг летом не берём, — сказал я. — Ни одного города. Отменяй все к чертям. Ни Далласа, ни Мемфиса, ни Атланты, ни Нового Орлеана, как бы ни звали и сколько бы ни платили. Западное побережье, Средний Запад, Чикаго. Всё.

— Кит, нам в Мемфисе предлагали…

— Ларри. Я в свой журнал ставлю цветных моделей и статьи про красные линии на картах. Меня за это уже называют как угодно и тюряге отсидел. И я это выдержу, потому что за это меня в худшем случае оштрафуют. А ребят в Мемфисе не оштрафуют. А их изобьют, пальцы поломают….

Он кивнул, затянулся папиросой.

— И третье, — сказал я. — Тебе нужен концертный директор. Отдельный человек, только на гастроли. Ты у меня операционный директор, а не администратор автобуса. Ищи, плачу до восьми тысяч в год, желательно с опытом в биг-бэндах — там люди привыкли возить по двадцать человек и знают, как разговаривать с хозяевами залов.

— Я найду.

— Найди к среде.

Мимо прошёл официант, Ларри взял с подноса бокал, я не взял.

— И последнее. Как выйдет пластинка — сразу отдавай на радиостанции Херста. Все до единой. Я дам команду.

Ларри поставил бокал обратно.

— Кит… Они не поставят в ротацию.

— Поставят.

— Не поставят. Я с ди-джеями разговаривал ещё в марте, как ты нас вывез в Нью-Йорк. Они смотрят на нас, как на зачумлённых. Один мне так и сказал: это не музыка, это шум, а ваш танец — кривляние. Второй спросил, не стыдно ли мне возить негров по белым залам. Третий, самый вежливый, объяснил, что у него формат: Синатра, Пэтти Пейдж, Нэт Кинг Коул, оркестры. Кит, они ретрограды. Им всем по сорок пять лет, и они уверены, что музыка кончилась в тридцать девятом.

— Разумеется, ретрограды. Они и должны быть ретроградами, это их работа.

— И что делать?

— Ничего. Ждать. — Я оперся локтями на балюстраду. — Сначала тебя не замечают. Потом смеются над тобой. Потом нападают и хотят сжечь. А потом ставят тебе памятник.

Ларри посмотрел на меня.

— Красиво. Кто это сказал?

— Ганди.

— Это который… — он пощёлкал пальцами, — индус какой-то?

— Индус, Ларри. Мохандас Ганди. Умер пять лет назад, его застрелили. Он всю жизнь выгонял англичан из Индии и выгнал.

— Как?

— Не дрался. — Я пожал плечами. — Просто отказывался подчиняться и не поднимал руки. Десятилетиями. Его били, сажали, он голодал в тюрьме, над ним сначала смеялись, потом его ненавидели, а кончилось тем, что четыреста миллионов человек ушли из империи. Вот такой был человек.

Ларри задумался.

— Сложный способ.

— Очень сложный. Поэтому им почти никто и не пользуется. — Я выпрямился. — Но ты не ищи себе трудностей. Ди-джеев мы возьмём проще. Наши станции — это наши станции, и там у нас есть право ставить в эфир то, что мы хотим. Первую неделю поставят по приказу и будут морщиться. Вторую — увидят почту и посчитают звонки. Третью — сами попросят ещё.

— Почту?

— Ларри, — сказал я. — Почта — единственный аргумент, который убеждает ретрограда. Он не верит начальнику, не верит вкусу и не верит тебе. А мешку писем от подростков он верит сразу, потому что мешок можно потрогать.

Уж это я на прошлой неделе