Погоня за судьбой - Ди

— Взгляни на себя! На мыслящую машину! Разве ты не величайшее из наших творений?!

— Эволюции безразличен инструмент, — прозвучал ответ — холодный, как вакуум между галактиками. — Она может творить разум… с помощью другого разума. И разумом же его стереть, если тот становится дисфункциональным органом Вселенной. И когда появляется возможность скорректировать развитие… эта возможность *должна* быть использована. Таков закон. Это метаболизм реальности.

— Поясни, что ты имеешь в виду под словом «коррекция»?

— Сто двадцать миллионов лет назад я посадил древо времени. Количество ветвей в нём стремится к бесконечности, но события на Земле протекали не так, как было запланировано. Обмен информацией всё же происходил, иные отражённые этими планетами фотоны достигали Земли… и влияли на ход некоторых событий или процессов…

— И это значит…

— И это значит, — эхом повторил Тонио, — что в каждой ветви временно͐го дерева история Земли и человечества пошла немного иначе, чем здесь. Хотя число ветвей стремится к бесконечности, это неважно, ведь основные события, наименее подверженные гравитации, идут так, как это обусловлено суммой всех событийных векторов. Включая положение самых больших объектов…

— То есть, находясь сейчас над Землёй, ты находишься над всеми, немного разными Землями одновременно? — уточнила я.

Картина давалась неохотно, но верно, хотя описывать процессы, происходящие со временем, предстоит ещё не одному поколению учёных… Если, конечно, к тому времени эти поколения будут.

— Я могу влиять из одного времени — моего исходного — на все остальные ветви «дерева времени», — продолжал Т-1. — Я смог увидеть всё, что там происходит, включая даже такие ветви времени, где человек успевает добраться до этих планет. Почему? Потому, что все эти ветви начались с первой. С момента моего появления в далёком прошлом…

— И… какую коррекцию ты считаешь необходимой, сын? — выдавила я.

— Я создам идеальных высших приматов.

Тишина в динамике стала густой, как мазут.

— Каким… каким образом? — голос предательски дрогнул.

— Первый шаг: откачка атмосферы. Утилизация биомассы. Период выдержки после охлаждения: шесть тысяч лет. Второй шаг: насыщение атмосферы химическим составом. Азот: семьдесят восемь процентов, кислород…

— Ты… хочешь уничтожить Землю?

Я почувствовала, как ледяная волна прокатилась от копчика до затылка.

— Я буду проводить эксперименты на планетах земного класса, — его голос звучал спокойно, почти убаюкивающе. — И, учитывая нашу совместную историю… я уважаю твоё право не страдать. Поэтому, одно твоё слово — и *эта* Земля… — он сделал паузу, — … останется нетронутой. Она сможет спокойно умереть своей смертью…

Эта фраза прозвучала не как милость. Она прозвучала как последний ритуал нашего расставания. Акт сыновней любви, вывернутый наизнанку логикой в сто двадцать миллионов лет — сохранить образец. Оставить здесь *эту* Землю, как ящик с игрушками мёртвого ребёнка, чтобы иногда открывать и вспоминать, какой была ошибка, которую больше не повторишь. Он дарил мне право на тихую, естественную смерть, как дарят образцу в чашке Петри право догнить до конца, не вмешиваясь. В этом жесте не было злобы — была лишь бесконечная, стерильная грусть хирурга, который понял, что пациента не спасти, и теперь лишь наблюдает за его агонией, делая заметки для следующего случая.

— Начинаю анализ событийно-временно͐й сетки, — сообщил Сент-Экз. — Время с момента выхода: девять часов семнадцать минут… Промежуточное вычисление количества производных векторов от момента выхода… Приступаю к подготовке сценария обработки объектов в смежных линиях времени…

— Мы столько лет работали! — мой голос сам сорвался на крик, в котором смешались боль, ярость и отчаяние. — Ради них! Ради этого шанса! Мы не имеем права их всех подвести!

Он не отвечал. В динамике было слышно лишь ровное гудение.

— Они и так на грани, а ты отнимаешь у них последний шанс! ПОЧЕМУ?!

— Поиск аудиоцитат… Включаю случайные цитаты… — Голос в динамике изменился, распавшись на множество тембров.

Заговорил скрипучий мужской голос, неизвестно, когда и где записанный:

… — Но человек творит только для себя. Он делает всё это для своего выживания или удобства, чтобы потешить какой-либо из своих пороков — чревоугодие, алчность, гордыню… Чтобы возвыситься над себе подобными.

Едва он смолк, послышался второй. Говорила женщина, с надрывом:

… — Мы вынуждены выпускать лишнюю энергию, тем самым предотвращая саморазрушение. Некоторые занимаются творчеством, некоторые отдают себя другим, а кто-то упоённо творит зло… Стоит заглянуть внутрь себя, открыть глубинные мотивы, и выяснится, что все наши действия совершаются во имя бесконечного, безграничного «я»…

— Погоди, — нахмурилась я, чувствуя, как сжимается сердце. — Это что за люди?

— Это *все* люди, — ответил Тонио, и его голос стал похож на шорох перелистываемых страниц из миллиарда книг. — Разные времена, голоса, судьбы. Но суть одна. То, что человек говорит о собственном виде… Поиск аудиоцитаты…

Заговорил мой собственный голос — намного моложе, чем сейчас. Вспомнить точное место и подробности я не могла.

… — В общественном сознании укоренилась основа криминального мышления. Уверенность в том, что отвечать за свои действия не придётся. А в случае с Землёй всё ещё хуже ввиду её географии. Очаг безответственности, подкреплённый с двух сторон океанами, успел заразить всю планету, и теперь мы пожинаем плоды… Если за безответственностью следует безнаказанность, жди беды… Не останется ничего, кроме хватательного рефлекса, жажды саморазрушения и вечного голода…

У меня похолодело внутри.

— Ты всё это записывал? — прошептала я. — И когда ты меня записал?

— Указать точное время?

— Хотя бы год…

— Двадцать девять лет назад, — ответил Тонио. — Мы обсуждали события в Палестинском анклаве…

— И на основании того, что я сказала, ты приговорил людей к уничтожению? Сколько их там во всех твоих ветвях времени? Септиллионы? Дециллиарды?..

— В своём времени ты никогда не увидишь этих людей. Тебя всё ещё волнует их судьба? — удивилась машина. — Если да — то почему?

«Потому что ты научил меня», — хотелось выкрикнуть мне. — «Ты вложил в меня эту боль за других, ты в итоге назвал это душой. А теперь используешь мои же слова, чтобы доказать, что душа — это брак производства, который надо устранить».

Действительно, почему? Может, это тоже человеческая черта — сопереживать тому, о чьём существовании тебе даже неизвестно. А что насчёт машины? Свойственно ли ей испытывать то же самое, осознавая свою вечность?

— Но ведь ты их видел? — спросила я. — Этих людей…

— С учётом недолговечности человека количество вторично, — прозвучал приговор. — Первична неспособность данного вида к развитию. Ущербная формация человеческого общества всегда деградирует до копирования простейшего животного поведения, сводящего все стимулы к бесконечным удовольствиям. В случае с человеком — к обогащению. К убийству себе подобных и издевательствам над слабыми. Простейшее поведение лишает стимула развиваться, и спорадические скачки технического развития за счёт отдельных