В погоне за камнем - Артём Март

Я нахмурился, но все равно принялся спускаться. А потом труп зашевелился. Застонал.

— Аагх… Мама…

— Наш, русский, — проговорил я тихо и ускорился, — живой, значит.

Я съехал к нему по осыпи на ногах.

— Э, браток, ты как? — Опустился я рядом на колени. — Живой? Идти можешь?

Он пошевелился, слабо. Потом закашлялся.

Свежих ранений я у него не заметил. Лишь общее истощение.

— Какая часть? Какое соединение? — проговорил я и попытался его перевернуть.

Тот подался с трудом, но перевернулся на бок. На его худое лицо упал капюшон.

— Давай так, — проговорил я, снимая с пояса фляжку. — Дам тебе воды. Потом тут посидишь. У меня дело есть. А чуть позже мы за тобой вернемся, ферштейн? На вот, попей…

Я отодвинул его капюшон с лица. И обомлел. На меня смотрел мой брат Саша. Лицо у него было худое до невозможности. Изуродованное шрамами и ожогами. На лысом черепе зиял большой, плохо заживающий рубец.

Брат не смотрел на меня. Казалось, на это у него не было сил.

— Саня, — я схватил его, притянул к себе, заглянул в лицо, — Саня, это я Пашка, слышишь меня?

Он, казалось, не слышал. Лишь стонал и закатывал глаза, приоткрыв сухие, рваные губы.

Я выругался матом. Несколько секунд мне понадобилось, чтобы взять себя в руки.

— Так ладно, — проговорил я и поднырнул ему под руку, собираясь закинуть изможденное тело брата на плечи, — приготовься, братик. Сейчас выходить будем.

Но не успел я ничего сделать, как его костлявая рука вцепилась мне в ворот кителя. Я замер. Хватка оказалась такой сильной, словно держал меня не истощенный человек, а крепкий девяностокилограммовый борец.

— Зачем ты пришел, Паша? — прохрипел Саня не своим голосом.

— За тобой, брат, — проговорил я, схватившись за вцепившуюся в мою одежду руку, — я тебя не оставлю. С того света достал, а уж на этом и подавно найду.

— Зачем ты пришел, брат? — повторил он, уставившись на меня.

Мне показалось, что лицо его напоминает череп. Белки глаз стали какими-то болезненно-желтоватыми. Не человеческими.

— Потом поговорим, Саня, — ответил я, — ты бредишь. Отпусти. Нужно уходить.

Но он не отпустил. Вместо этого схватил меня за плечо свободной рукой.

— Зачем ты пришел, брат? — прошипел он уже злее. — Мало тебе было моей смерти? Так ты решил, чтоб я мучился в рабстве?

— Ты бредишь, Саша, — похолодел я голосом, — пусти.

— Мертвым надлежит оставаться мертвыми, — сказал Саша. — Я должен был умереть на той заставе, брат. Но ты мне не дал. Ты должен был умереть, упав с той горы. Но ты не дал и себе.

— Пусти, — просипел я сквозь зубы, почувствовав, что крепкая хватка его рук медленно ползет к моей шее, что сцепляется на горле, перекрывая кислород, — ты что творишь?.. Пусти…

— Мертвым надлежит оставаться мертвыми, — повторил Саша. Руки его вдруг принялись неестественно удлиняться, лицо — вытягиваться, превращаясь в жуткий, обтянутый кожей череп. — Мертвым надлежит оставаться мертвыми.

— Саша, — сипел я, понимая, что сопротивляться его хватке просто невозможно, что на это нет сил.

— Мертвым надлежит оставаться мертвыми, товарищ прапорщик…

* * *

— Товарищ прапорщик! Товарищ прапорщик!

Я открыл глаза. Почти сразу увидел над собой недоумевающее лицо Пихты.

«Это был сон, — подумалось мне, — всего лишь дурной сон».

— Товарищ прапорщик, — тихо повторил Пихта, уставившись на меня.

— Чего?

— Там Клещ докладывает о чем-то странном, — проговорил он и обернулся, уставившись куда-то в сторону потухшего костра, — вроде как видел кого-то в темноте. Товарищ лейтенант велел вас разбудить.

— Хорошо, — я коснулся собственных век, — пойдем. Расскажете, что стряслось.

Угли костра почти погасли — только редкие красные глазки тлели в золе, да тонкий дымок тянулся вверх, растворяясь в темноте. Вокруг собрались почти все, кого не отправили в охранение. Зайцев стоял, скрестив руки на груди. Горохов сидел на корточках у костра, ковырял в нем палкой. Штык пристроился на каком-то ящике, Кочубей — рядом, на земле. Мельник маячил с краю.

В центре, на перевёрнутом ведре, сидел Клещ. Он был бледен. Я заметил это даже в темноте — лицо серое, глаза бегают. Пальцы его теребили край плащ-палатки, накинутой на плечи, мелко, нервно.

Я подошёл, остановился рядом с Зайцевым. Тот глянул на меня мельком, кивнул.

— Рассказывай ещё раз, — сказал он Клещу. — Для прапорщика.

Клещ сглотнул. Кадык его дёрнулся.

— Я на посту стоял, товарищ прапорщик. На левом фланге, у пулеметной точки, — он мотнул головой куда-то в темноту, — ночь тихая, я уж смену жду. И вдруг — свист.

Он произнёс это «свист» с такой интонацией, будто речь шла о чём-то запретном, страшном.

— Протяжный такой. Три раза. Я думал, показалось. А потом — ещё раз. С другой стороны, дальше.

Он замолчал, облизал губы.

— Такое чувство… — проговорил он сдавленно. — Будто там кто-то пересвистывается. Один тут, другой там. Будто сигналы друг другу подают. Условные знаки.

— Свист? — переспросил я.

— Да, — Клещ закивал, — не как птицы, не как звери. Как люди. Но чисто так, резко.

— Изобразить можешь?

Он замялся. Потом сложил губы, дунул. Получилось сиплое, шипящее «фью-фью-фью». Похоже на звук, каким подзывают собаку. Но больно слабый, неумелый.

Штык хмыкнул. Горохов мрачно вздохнул.

— Да не получается у меня нехрена! — Клещ аж подскочил на ведре. Лицо его вспыхнуло, даже в темноте видно было, как кровь прилила к щекам. — Не умею я свистеть! Как тут покажешь?

— Батя не научил, что ли? — язвительно спросил Штык.

— Иди к чертовой бабушке!

— Отставить, — вздохнул Зайцев, — нечего тут балаган разводить.

— А че он издевается, товарищ лейтенант? — возмутился Клещ.

— Я говорю, отставить!

— Ладно, — оборвал я Зайцева. — Клещ, направление хоть запомнил?

Он ткнул пальцем в темноту, за остатки дувала.

— Оттуда. Где сухостой, за камнями. А второй — левее, ближе к осыпи.

Я перевёл взгляд на Зайцева. Тот хмурился, мял в пальцах папиросу, так и не прикурив.

— Может, зверь какой? — подал голос Мельник. — Шакалы, говорят, по-всякому орут.

— Шакалы воют, иногда лают. Скулят. Но не свистят,