В погоне за камнем - Артём Март

Из БТРа вылез Зайцев. Подошёл, встал рядом.

— Ну что? — спросил он тихо.

Я обернулся к нему.

— По пути назад доложу, товарищ лейтенант. Хватит на сегодня, — сказал я. — Всё остальное — на заставе. Там и бумага, и переводчик, и время.

БТР, словно огромный жук, полз по дороге. Ночь уже обложила степь со всех сторон, только фары выхватывали из темноты рыжую землю да редкие кусты, что мелькали по обочинам, как перепуганные звери.

Холодно было. Сидишь на броне — ветер пробирает до костей, хоть китель на вату подкладывай. Звёзды висели низкие, крупные, какие-то ненастоящие. Здесь они всегда так — близко, будто рукой подать, а попробуй достань.

Я сидел, прислонившись спиной к башенке, и смотрел на эти звёзды. Внизу, в десантном отделении, возились с пленными.

Рядом со мной, на самом краю брони, устроился Горохов. Сидел молча, смотрел в темноту. Автомат положил на колени, пальцы поглаживают цевьё — нервно так, мелко. Я видел это даже в темноте.

Остальные его — Штык, Кочубей, Пихта, Клещ — расположились кто где. Кто дремал, привалившись к башенке, кто курил, прикрывая огонёк ладонью. Устали все. После боя, после марша, после всего, что сегодня было, организм требовал покоя.

Но покоя не было.

Я думал о том, что сказал Седой. Про американцев. Про Стоуна. Про то, что ушли на юг, к перевалу. Там, где, может быть, держат Сашку.

Я смотрел на звёзды и думал, сколько же времени у меня есть. Сколько дней, пока след не остыл окончательно.

— Селихов, — вдруг сказал Горохов.

Я обернулся. Он не смотрел на меня — всё так же в темноту, в степь.

— Ммм?

— Ты странно стреляешь, — сказал он вдруг.

— Это как? — спросил я, ухмыльнувшись.

— Странно держишь автомат, — ответил он. — Странно упираешь в плечо. Странно целишься. Но выходит у тебя быстро. Я видал, как ты вскидываешь.

Он замолчал.

— Где такому учат? Ни разу не видел, — решился добавить он.

— Может, расскажу как-нибудь, — сказал я, — но не сегодня. В другой раз.

Он повернулся. В темноте лица не разобрать, только глаза блестели — холодно, пристально.

— И что? — спросил он несколько смущенно. — Так лучше?

— Лучше.

— Почему?

Я усмехнулся. Потом постучал костяшками по броне:

— Эй, внизу!

В люке десантного отделения что-то зашевелилось, потом высунулся Казак.

— Чего такое, товарищ прапорщик?

— Кинь-ка мне ту игрушку. М-16, что мы у духов отобрали.

Казак забавно и совершенно непонимающе моргнул. Исчез в люке. Однако спустя несколько секунд вылез обратно. Он протянул мне трофейный автомат. Я взял, повертел в руках.

Положил у своих ног. Рядом пристроил свой АК-74.

— Смотри, — сказал я. — Чем отличаются?

Горохов перевёл взгляд с одного автомата на другой. Пожал плечами:

— Калибр другой. Наш тяжелее. Ихний менее надежен, но бьет кучнее. Да всё, короче.

— Верно, — я покивал. — Всем. Но мы-то, люди, друг от друга не отличаемся. У всех две ноги, две руки. Голова. Центр тяжести один и тот же. А потому для тебя, как для бойца, самое главное — как оружие приспособлено к человеческим рукам.

Горохов нахмурился. Собрал лоб в складки.

— Ну-ка глянь еще разок. Чем отличается? — спросил я. — Смотри не как «знаток оружия», а как солдат. Что видишь?

Тот не ответил. Только покачал головой, окончательно сдавшись.

— У М-16, — вздохнул я и взял штурмовую винтовку, — от пятки приклада до кончика ствола можно воображаемую ровную линию провести. Всё на одном уровне. Конструктивная особенность. В прикладе расположена возвратная пружина. Потому он прямой. А у АК…

Я отложил винтовку и взял автомат.

— Видишь? Весь механизм под ствольной коробкой. Потому приклад решили немного опустить относительно нее. Тут не проведешь прямой линии.

— И что? — заинтересовался Горохов.

— А то, что с М-16 стрелять было неудобно, — я пожал плечами, — поначалу. Слишком низкие прицельные приспособления были в первых образцах. Солдатам приходилось сильно горбиться. Потом их подняли. Видишь? Ручка вот эта, на которой прицел? И мушка высокая.

Горохов покивал — вижу, мол.

— Так вот, — продолжал я, — в автомате Калашникова проблему с низкими прицельными приспособлениями попытались решить изгибом приклада. Решили: высокие прицельные приспособления в настоящей войне — штука непрактичная. Дорого, громоздко, за одежду цепляется. А главное — ненадежно. Легко повредить. Но знаешь что?

Горохов вопросительно кивнул.

— Одного опущенного приклада мало, — сказал я.

Потом вскинул автомат, прицелился в темноту.

— Видишь, как приходится держать? — сдавленно проговорил я. — Корпус согнут, положение неестественное. Локоть оттопыривается. В укрытии он становится легкой целью, когда твой силуэт в укрытии. Даже не поймешь, что торчит, пока тебе его не прострелят.

«В большой, полномасштабной войне типа ВОВ, — подумал я, — для которой Калашников и делал свой автомат, это не имеет большого значения. Там траншеи, большая солдатская масса. А городских боев — минимум. Но потом, в будущем, в Афганистане с его мелкими кишлаками, в Грозном с его городской застройкой, всё будет иначе».

— А теперь смотри, — я отложил АК и взял М-16, вскинул. — Как я держу их винтовку. Видишь? Горбиться мне не нужно. Прицел высоко. Локоть тоже не приходится оттопыривать. Он не мешает. Винтовка становится более контролируемой при стрельбе. Обращаться с ней удобней.

Остальные гороховцы, тоже услышав мою «лекцию», заинтересовались. Подсели поближе. Уставились на меня как дети, которым рассказывают захватывающую сказку.

— Что толку, — хмыкнул вдруг Штык, — что она контролируемая? Всё равно говно. После первого же наряда афганской пылью забьется — не вычистить. Только как дубиной можно будет от духов отбиваться.

Бойцы дружно грянули смехом. Даже Горохов улыбнулся.

— Верно, — кивнул я, когда они чуть-чуть подзатихли. — М-16 — штука нежная. Ее недостатки исправить можно только одним способом: выкинуть и изобрести новый автомат.

Гороховцы вновь, все как один, рассмеялись.

— А вот с АК дело другое, — сказал я, положив винтовку на броню и взяв свой АК. — Его недостатки можно поправить техникой обращения. Смотрите.

Я снова вскинул АК. Быстро, четко — и секунды не прошло. Бойцы от такого моего резкого движения аж затаили дыхание.

— Смотрите, как я держу автомат, — продолжал я. —