В погоне за камнем - Артём Март

Гороховцы снова рассмеялись. Пихта подвинулся немного ближе.

— Так я и локоть задействую, — продолжал я. — Теперь он чисто физически не оттопырится. Плюс прицел сразу на уровне глаз. Горбиться не нужно. Положение тела остается естественным. И это значит — мне проще привести оружие в боевое положение. Проще и быстрее целиться. И проще управлять автоматом. Так что…

Я опустил АК. Поставил его прикладом на броню, как посох.

— Так что тут нет никакого секрета. Только техника.

Солдаты забубнили:

— Во как…

— Круто!

— Ни разу не видал, чтоб так у нас стреляли!

— Ну лады, — я оперся спиной о башенку. — Хватит сказок. В оба глядите. Скоро доберемся до точки. И надо, чтоб без приключений.

Некоторое время мы ехали молча. Потом вдруг меня окликнул Горохов:

— Товарищ прапорщик…

Обращение прозвучало в его устах как-то инородно. Не характерно для Горохова. Даже голос его, казалось, помягчал.

— Ммм?

— А меня такому не научишь?

— Какому?

— Ну… Так… С автоматом…

Я хмыкнул. Скрестил руки на груди.

— А чего? Хочешь научиться?

Горохов нахмурился.

— Ну… я видал, как ты в бою стреляешь. Эффективно выходит.

— Так да или нет?

— Да… Хочу… — неожиданно нерешительно ответил старший сержант.

— Ну знаешь, — я сделал вид, что задумался, — дел у меня до горла на заставе. Нет времени на стрельбы.

— Чего тебе, жалко, что ли? — Горохов насупился. И, кажется, даже обиделся. — Одно-два занятия с отделением, а там уж сами подхватим.

— Переучиваться всегда тяжелее, чем заново учиться, — пожал я плечами. — Двух занятий будет мало.

— Нормально, — Горохов выпятил грудь. — Больше не надо!

Я снова сделал вид, что задумался. Попался Горохов на мою удочку. Глядишь, если всё сделаю правильно, спущу его с небес на землю. Поправлю на заставе дисциплину, а главное… Докопаюсь до сути с Пожидаевым.

— Ну хорошо, — кивнул я. — Покажу, как это делается. Руки вам поставлю. Но тренироваться, холостить, сами будете. У меня нет времени с вами нянькаться.

Горохов вдруг улыбнулся, но почти сразу отвернулся, сделав вид, что заметил что-то в темноте.

— Чего там? — спросил я.

— Да… — повременив, ответил Горохов. — Может, шакал. Может, показалось.

Я ничего ему не сказал. Просто снова устроился поудобнее у башенки. Скрестил руки на груди, чтоб лучше согреться.

— Спасибо, — сказал он вдруг.

Коротко. Хрипло. И в этом слове было столько всего, что подобного от Горохова даже сложно было ожидать.

Он снова уставился в темноту. А я не смотрел на него. Смотрел на небо и думал. Думал обо всём том, что мне предстоит сделать.

Внезапно БТР дёрнулся так, что нас всех кинуло вперёд. Горохов едва успел упереться ногой в лесенку, матюгаясь сквозь зубы. Кто-то из бойцов сзади выругался матом — длинно, сочно, с чувством.

Бронемашина замерла на месте.

Из люка десантного отделения высунулся Зайцев. Лицо у него было белое — даже в темноте видно. Глаза округлились, дышал он часто.

— Бойцы! — крикнул он. — Быстро вниз! С пленным, тем седым, беда! Помощь нужна, срочно!

Глава 20

Зайцев почти сразу спустился внутрь. Я пролез к люку, стал влезать под броню вслед за ним. Успел услышать, как кто-то из бойцов поспрыгивал на землю.

В десантном отделении царил хаос. Тусклый желтоватый свет ламп вырывал из темноты искажённые лица, тени метались по стенам. Раненый душман с животом лежал в углу без движения — то ли вырубился, то ли уже всё. Молодой, тот, что трясся у БТРа, забился в противоположный угол. Прилип к сидушке, закрыв голову руками, и раскачивался, тоненько подвывая.

А в центре, на полу, бился Седой.

Тело его выгнуло дугой, как лук. Он опирался на затылок и пятки, а грудь и живот выпирали вверх неестественно, будто изнутри его разрывала неведомая сила. Руки и ноги ходили ходуном в диком, неритмичном танце. На бороде его я заметил пену.

Так вот почему он так странно вел себя на допросе. Вот почему так странно смотрел. Именно поэтому веки его подрагивали, а мелкие мышцы лица едва заметно спазмировали. Это был сигнал. Сигнал к тому, что скоро начнется приступ. Душман оказался эпилептиком.

Над ним, между тем, суетились Мельник и Казак. Казак, белый как мел, хватал седого за лицо и пытался засунуть ему в рот свой ремень. Он тыкал им в стиснутые зубы и орал: «Держите! Язык проглотит сейчас!» Мельник, здоровый мужик, навалился на грудь душмана всем телом, пытаясь прижать его к полу.

Дурак. Он же раздавит ему грудную клетку. В тесном и душном пространстве десантного отсека еще неизвестно было, кто мог покалечиться сильнее: пленный душман или пытавшиеся унять его бойцы.

Я рванул вперёд, вцепился Мельнику в воротник и с силой отшвырнул его в сторону, на сиденья. Он ударился спиной о борт, охнул, но я уже не смотрел на него.

— Всем — отставить! — Голос мой прозвучал в этой тесноте резко, как выстрел.

Казак замер с ремнём в руке.

— Казак, убери эту херовену у него из пасти, быстро! — рявкнул я, приседая на корточки рядом с бьющимся телом. — Не ломай ему челюсть!

Он отдёрнул руку, будто обжёгся.

— Мельник, не дави на грудь! — я даже не обернулся к нему. — За руки его хватай, за руки. Вот так. Но не дави, мать твою!

Я перехватил голову Седого, стараясь зафиксировать её, чтобы он не расшиб затылок о железный пол. Тело его ходило ходуном, мышцы сводило судорогой с такой силой, что, казалось, кости сейчас хрустнут.

В этот момент по заднему десантному люку забарабанили.

— Открывай! Открывай, мать твою! — орал снаружи Горохов, Пихта же, видать, докумекал, что задний люк закрыт, а потому уже лез в боковой.

Замбой Зайцев щелкнул задвижкой, Горохов распахнул люк снаружи.

— Оставь! — закричал я, когда Горохов со Штыком влезли внутрь. — Ему больше воздуха нужно! Горохов! Штык! Быстро сюда! Помогите зафиксировать его! Голову берегите!

Они втиснулись внутрь, и впятером под броней стало совсем нечем дышать. Горохов с Штыком подхватили плечи и ноги душмана. Аккуратно, но жёстко зафиксировали, чтобы бьющийся не навредил себе.

Я наконец смог одной рукой